Читаем У дикой степи полностью

– Быть по сему! – Седоус вскочил в седло и направил коня прочь из оврага. Всадники потянулись за командиром. Крапива со своим десятком остались. Они, разобрав тела, уложили их на специально приведённых для этой цели коней, закрепив для страховки верёвками. И вскочив в сёдла, поспешили за основной группой. Шёл снег, мела метель. Переход предстоял небольшой, но неприятный. Ветер швырял в лица всадников пригоршни жёсткой, снежной крупы, но с другой стороны добрая позёмка сдувала с земли обильно падающий снег, унося его в тёмную даль. Так, что кони, выбравшись из оврага, бежали быстро и ходко, с каждым мгновением приближая своих всадников к дому и теплу. Прибыв в кром, Седоус первым делом, прямо во дворе, переговорил с вышедшими ему навстречу Ратибором и Вардой. Затем, прихватив с собой Теняту и Рудомира, направился в холодный дровяник, куда Крапива определил тела мёртвых разведчиков. Здесь, в дровянике, ничего не мешало ( ни снег, ни ветер ) более внимательно осмотреть мёртвые тела и сделать некоторые выводы.

– Что скажешь? – обратился Седоус к закончившему осмотр Теняте. – Девять стрел и самострельный болт, – Тенята чуть помедлив, добавил, – да, вот ещё, – и протянул Седоусу небольшую пластину, выточенную из куска дерева, – у десятника за пазухой нашёл.

Седой варяг внимательно осмотрел находку. На одной стороне пластины, чем-то острым были нацарапаны какие-то чёрточки и точки. С другой стороны на Седоуса скалилась искусно вырезанная голова степного волка.

– У кого, говоришь, нашёл?

– У десятника. У того которого из самострела…

– Знаешь, что это?

Тенята пожал плечами: – Может знак какой?

– Это хаканская пайцза, – хмурясь, произнёс Седоус, – эта пластина у степняков, как у нас княжеская верительная грамота.

– Интересно, чего такого вверил степной хакан этому десятнику, – задумчиво пробормотал Тенята.

Седоус гневно сдвинул брови: – А вот это надо ещё проверить! Действительно ли десятник ханский подсыл или кому-то очень хочется, чтобы мы так думали!

Тенята на этот раз решил промолчать, хотя на этот счёт у него были свои догадки. Рудомир тоже молчал.

– Ладно, сынки, – Седоус убрал сталь из голоса, – вы на меня, старика, не серчайте. Вспылил малость. Я же Хвата, десятника, то есть, давно знаю, точнее, теперь уже знал. Он всегда отличался честью и отвагой. А тут такое…

Седоус подбросил вверх пайцзу. Та, сделав в воздухе оборот, упала на широкую варяжскую ладонь. – Обидно, если всё то, что он делал, ложь, – седой варяг тяжело вздохнул, – ну, да ладно, чем злиться и вздыхать надо дело делать, – он подмигнул молодым воям. – Говорите, что вы обо всём этом думаете, – Седоус указал на тела убитых.

Рудомир кивнул Теняте, мол, давай, говори. – Я так мыслю, – начал Тенята, – что пайцзу эту десятнику подбросили. И подбросили её тогда, когда он был уже мёртв.

– Обоснуй.

Тенята подошёл к телу десятника. – Смотрите, – он откинул полу тулупа, – рубаха на вороте надорвана, как будто кто-то пытался второпях оттянуть ворот, и что-то засунуть за пазуху, в нашем случае это что-то – пайцза. Видать, второпях не рассчитал силы, вот и надорвал ворот.

– А может быть эта рубаха давно уже порвана, – возразил Рудомир.

– Нет, надрыв свежий, – Тенята присел возле тела на корточки, – и кроме свежего надрыва, на шее десятника свежая царапина. Если бы у меня на руке был перстень, то я, засовывая ему пайцзу, сделал бы точно такую же царапину.

Тенята для достоверности сделал движение рукой, словно что-то засовывая десятнику за ворот.

– Нд-а, похоже, – подтвердил Седоус, – похоже!

– А, может быть, что десятник, перед тем как его убили, сам оцарапался? – не унимался Рудомир.

– Может быть и сам, – не стал спорить Тенята.

– А может быть и не сам, – задумчиво произнёс Седоус.

Глава 8.

 Красива степь весеннею порою. Смотришь вокруг, и дух захватывает от буйной яркости весеннего разнотравья, от этой шири земной, что раскинулась без конца и без начала. Только где-то там, в дальней дали, почти сливаясь с горизонтом, еле еле синеет тонкая полоска гор. И вот, посреди этого простора, на ярко-изумрудном фоне молодой травы, то здесь, то там, словно ковры разноцветные, разбросаны пятна: то белые, словно глазурь сахарная, степные первоцветы – подснежники, то ярко-жёлтые, словно желток яичный – тюльпаны. А пройдёт ещё совсем немного времени и настанет пора цветения маков, и степь тогда "укроется" алым покрывалом.

    А воздух какой! Аромат цветов степных, смешавшись с чудным запахом сочных, молодых трав, пьянит и кружит голову. И яркое, яркое небо! Нет, не то бледно-голубое, что в ясный зимний день, и не то, свинцово-чёрное, когда студёно-пронзительный, пронизывающий до костей, ветер приносит тяжёлые снеговые тучи. А именно яркое, яркое весеннее небо, с бездонной синевой, глядя на которое, хочется разбежаться посильнее, оттолкнуться от земли и взлететь…

    И солнце, доброе и ласковое, которое, с нежной осторожностью греет продрогшую, за долгую зиму, степь. Пока ещё доброе, пока еще ласковое, а не жаркое и обжигающее, как это будет позже, когда настанет знойная летняя пора.