Читаем Тысячная ночь полностью

На этот раз все было лучше. Я получал удовольствие от того, как мой разум наполнялся новыми яркими переживаниями, бесчисленными видами головокружительно сложной и щедрой галактики. Это было нечто вроде пьяной эйфории в сочетании с абсолютно кристальной ясностью ума. Это было восхитительно и ошеломительно: настоящая лавина истории.

По последним подсчетам, имелось десять миллионов населенных солнечных систем, пятьдесят миллионов планет. Со времени последнего сбора успело возникнуть и погибнуть несколько цивилизаций. По завершении каждого сбора казалось невероятным, что у самых дальних очагов человеческого мира есть шанс сделаться еще более чуждыми, еще менее узнаваемыми. Но так было: человечество всегда умело затекать в любые космические щели, подобно жидкой лаве, а потом выдалбливать для своего обитания новые ниши, о которых оно прежде и мечтать не смело.

За два миллиона лет биоинженерии и киборгизации люди обрели способность существовать в любой среде. Двадцать тысяч различных ветвей человечества вернулись в чужие моря, и каждая из них выбрала свое решение проблемы жизни в воде. Некоторые в той или иной степени сохранили человеческий облик, но другие превратились в изящных акулоподобных существ, в ловких многоруких моллюсков или в заключенных в жесткий панцирь членистоногих. Тысяча триста различных человеческих цивилизаций обитали в атмосфере газовых гигантов, а девяносто плавали в океанах металлического водорода под ней. Некоторые существовали в вакууме, некоторые — среди звезд. Были те, кто жил на деревьях, а также те, кто в каком-то смысле сам стал деревом. Существовали люди величиной с небольшую луну, давшие приют внутри своих тел целым сообществам. Некоторые закодировали себя в ядерной структура нейтронных звезд, хотя в последнее время о них почти ничего не слышно. На фоне всех этих перемен девятьсот девяносто три шаттерлинга Линии Горечавки наверняка выглядели смехотворно старомодными, учитывал нашу стойкую приверженность традиционной анатомии. Но все это лишь условность. До прибытия на эту планету мы могли свободно выбирать любую внешнюю форму. Единственное правило состояло в том, что, покидая свои корабли, мы должны были принимать облик взрослых людей, а также брать с собой собственный разум. Мелочи вроде пата, телосложения, цвета кожи и сексуальной ориентации оставлялись на наше усмотрение, но все мы были обязаны иметь черты лица Абигейл Джентиан, Горечавки, — высокие скулы, волевой подбородок, а также разноцветные глаза — зеленый левый и иссиня-голубой правый.

Все остальное могло быть каким угодно.

Возможно, причина в том, что с добавлением каждой очередной нити вновь пробуждалось прошлое, но с приближением Тысячной ночи все мы чувствовали, как наш разум все больше заполняется воспоминаниями Абигейл Горечавки. Мы помнили, что значит быть лишь одним индивидуумом, помнили, что было много веков назад, до того, как Абигейл разделилась на множество клонов-шаттерлингов и отправила их странствовать по галактике. Все мы помнили, как мы были Абигейл.

Ближе к сплетению семисотой нити ко мне снова пришла Портулак. Ее волосы были уложены в жесткие завитки, напоминавшие структуру нашей галактики; среди них мерцали красные, желтые и голубоватые драгоценные камни, соответствовавшие различным звездным скоплениям.

— Лихнис, — осторожно позвала она.

Я покинул балкон, с которого восстанавливал после шторма один из мостов, магическими движениями рук заставляя крошечные невидимые механизмы — составные части моста — соединяться в единое целое. Материал тек, будто молоко, а потом волшебным образом затвердевал.

— Явилась помучить меня расспросами про закаты?

— Вообще-то, нет. Нам нужно поговорить.

— Всегда можно отправиться на одну из этих особенных оргий,— насмешливо бросил я.

— Я имела в виду — наедине. Без посторонних. — Вид у нее был необычно рассеянный. — Ты создал на этом острове какое-нибудь Убежище?

— Не видел в том нужды. Могу создать, если считаешь, что овчинка стоит выделки.

— Нет, это только привлечет лишнее внимание. Придется обойтись моим кораблем.

— Мне обязательно нужно закончить с этим мостом.

— Заканчивай. Когда будешь готов — я у себя на борту.

— В чем, собственно, дело, Портулак?

— Жду тебя на корабле.

Она повернулась, и мгновение спустя с неба опустилась квадратная стеклянная пластина. Портулак ступила на нее. Пластина расширилась и сложилась, образовав нечто вроде куба. Куб плавно поднялся в воздух, а затем, внезапно набрав скорость, умчался прочь. Я смотрел, как он исчезает вдали, отбрасывая серые отблески от одной из своих граней, и превращается в мерцающую точку, чтобы исчезнуть внутри похожего на покрытую шрамами гору корабля.

Слегка удивленный, я вернулся к ремонту моста.

— О чем, собственно, речь?

— В числе прочего — о твоей нити. — Портулак проницательно взглянула на меня, откинувшись на спинку кресла, которым снабдил ее корабль. — Ты ведь рассказал нам всю правду? Ты в самом деле провел двести тысяч лет, глядя на закаты?

— Тебе не кажется, что если бы я хотел приврать, то сочинил бы что-нибудь поувлекательнее?