Читаем Тысячи лиц Бэнтэн полностью

У меня уже нервы отмирали от этой его вечной усмешки. К чему он ведет? Издали на нас таращился Морж, а за его спиной метались туда-сюда каракатицы, и по вестибюлю разносился успокаивающий шорох волн на пляже.

— Что конкретно у тебя на уме? — спросил я.

— Пошли покажу, — ответил Гомбэй. Потом он вроде как подмигнул, развернулся и зашагал к выходу. Я глянул назад. Морж отвесил мне поклон, усы снова торчали над губой, как положено. Пожав плечами, я направился вслед за Гомбэем.

Вечер пятницы, солнце давно исчезло, но жары после себя оставило предостаточно — как раз хватит до его возвращения. Лет пять назад я брал интервью у синоптички со «СкайПерфект ТВ», она мне растолковала, что по пятницам в Токио выпадает больше дождей, чем в любой другой день. Как-то связано с циклами накопления промышленных отходов, выделением в атмосферу тепла и твердых частиц. Хорошая идея — жить в равновесии и гармонии с природой: в хайку смотрится зашибись. Но реальность — это доли в производстве, а еще дожди по пятницам. Однако не сегодня. Небо чистое, ни облачка, только вдали между двух небоскребов застряла тощая серая луна. Подмигивает так, словно там ей не круто, а податься больше некуда.

Гомбэй потащил меня в узкий переулок. В гостинице у него рот не закрывался, а только вышли наружу — молчит, как рыба. Если возьмете интервью у такой же кучи народу, что и я за столько лет, научитесь справляться с молчанием индивидуально. Одним надо подсказывать, вокруг других на цырлах бегаешь, а третьих просто не трогаешь, пока сами не заговорят. С Гомбэем мне долго ждать не пришлось.

— Не против, если я спрошу кое-что? — сказал Гомбэй.

Я покачал головой.

— Как думаешь, ты удачливый?

— Особо не думал.

— И все же?

— Ну, я даже и не знаю, что такое удача.

— Я тебя понял, — сказал Гомбэй. — Но я считаю, что есть такая штука, как везение и невезение. Особенно в патинко. И в жизни такая же история. Чуть посложнее, иногда не так ясно, но по сути своей жизнь совсем как патинко.

Снова фатализм патинко. Я подавил желание закатить глаза.

— В смысле, ты глянь на этот чертов город, — продолжал Гомбэй, раскинув руки. — Прямо огромный автомат патинко. Здания торчат из земли, как штырьки. Бесконечный шум, огромные телеэкраны, неоновые вывески мигают и мигают, только чтобы внимание отвлечь. Прямо как в патинко. А люди? Чака, мы — шарики. Мечемся от здания к зданию, от одной бабы к другой, с одной работы на другую, от одной идеи к следующей, такие дела. Мы-то думаем, что все под контролем, что сами выбираем свой путь. Ни хрена. Мы — только шарики, запущенные в огромный игровой автомат, бездумно скачем и носимся. Снова и снова повторяем одно и то же, скатываясь все ниже. Кто-то отхватывает главный приз, но большинство — в пролете. Это просто шанс, и есть только один способ ухватить его за хвост. Знаешь, какой способ? Я покачал головой.

— Растить свою удачу, — сказал он. — Вообще забыть, что есть такая штука — шансы, и учиться владеть самой загадочной силой во вселенной. Вот почему сегодня я здесь, господин Чака.

— Ты здесь, чтоб овладеть вселенной?

— Чтобы растить свою удачу. Лелеять ее. Закавыка в том, что меня не остановить с тех пор, как я встретил тебя. Я буквально не могу проиграть! Видишь этот пиджак? Выиграл. Эти часы? Выиграл. С тобой у меня началась полоса везения, в жизни такой не видал.

Жаль, не могу сказать того же о себе. В голосе Гомбэя энтузиазм, шаг упругий — мне было трудно поверить, что этот же мужик сидел мрачнее тучи на интервью в зале «Патинко счастливой Бэнтэн». Удивительно, что могут сделать немножко бухла и несколько удачных игр. Может, даже слишком удивительно.

— Растить удачу — значит показывать свою благодарность, — продолжал Гомбэй. — Воздавать должное источнику везения. Я хочу поблагодарить тебя, господин Чака. Ты разыскал меня, чтобы сделать эту статью для «Молодых Востока», и даже представить не можешь, как поменял мою жизнь. И в знак признательности я привез тебе это.

Он вдруг остановился и просиял: лицо горит, руки за спиной, застыл в позе, которой бы и Морж загордился. Потом Гомбэй театрально шагнул в сторону, открывая то, к чему и вел этот зачин. У обочины переулка рядом с ящиком пустых бутылок из-под сакэ стоял потрепанный желтый мопед.

— Он твой, друг мой, — объявил Гомбэй. — Ну, что скажешь?

Я сказал именно то, что думал:

— Не стоило.

— Фигня! Надо показать уважение источнику моей удачи, так? Это «Хонда Хоббит». 1978 года, почти как новенькая. Агента коллекционера и бегает еще ого-го как.

— Красивая, — сказал я. Проблема в том, что заловить меня на мопеде — как ковбоя Мальборо на цирковом пони. В особенности на мопеде по имени Хоббит.

— Запрыгивай и прокатись.

— Хотел бы, но не могу. Журналистская этика запрещает мне принимать подарки от субъектов моей работы.

— Субъектов? — переспросил Гомбэй.

— Надеюсь, ты понимаешь.

— Да забей ты на статью! Это чисто между нами, по-мужски. Ты столько сделал для меня, что просто должен его взять. Самое меньшее, что я могу сделать. Чака, я тебя умоляю. Пожалуйста, не позорь меня.