Тураеву князь нашел в библиотеке, в ярком японском хаори и узких облегающих брюках. Скучно сидя у книжного шкафа, Вероника вынимала одну за другой толстые и тонкие книги и небрежно полистав, бросала в сторону. При входе Долгополова она даже не оглянулась. Князь поцеловал ее в открытую шею. Тураева медленно подняла лицо и улыбнулась.

— Что за нежности, князь! Каким ветром вас занесло?

Скучающим.

— Вроде бы? А Натали Карцева?

Сердцу не прикажешь, — прошептал князь, обнимая Веронику.

— Вроде бы? — засмеялась та, не уклоняясь.

Услышав тяжелые шаркающие шаги за дверью, она медленно освободилась из объятий и погрозила князю: — Ты редкий, но беспокойный, визитер.

— Зов сердца, ответил Долгополов, также прислушиваясь к шагам. «Кажется, старик поднялся?» — подумал он.

Но к великому удивлению обоих, в комнату медленно вошел Ермилов. Он был все так же в шинели, без фуражки. Скользнув отсутствующим взглядом по библиотеке, полковник тяжело опустился на диван. Вероника вначале подумала, что Ермилов пьян. Но, всмотревшись в бледное, холодное лицо, поняла, что ошиблась. «Значит Маедо. Очевидно обошелся только им», — подумала она, предусмотрительно отходя к дверям.

— Что случилось? — тревожно спросил Долгополов. Ермилов молчал.

Полковник! — выкрикнул Долгополов, — Я вас спрашиваю, что случилось?

— Я обвинен в шпионаже против Японии. К четырем часам мне велено явиться в жандармерию. После этого срока — считаюсь вне закона.

— Что же здесь особенного? — неестественно рассмеялся Долгополов. — Объяснишь…

— Особенного ничего, — перебил его Ермилов. — В лучшем случае — пытка и смерть, в худшем — лагерь «Хогоин», унижения, пытка и смерть.

— Что за сумасбродство? У них не может быть никаких улик, — Неуверенно возразил Долгополов!

— Они в них и не нуждаются, мой друг. Меня просто поставили в известность, что я большевистский агент и через час должен назвать все связи и явки, — пояснил Ермилов глухим безжизненным голосом.

— А-а… А меня не спрашивали? — пробормотал князь помертвевшими губами.

— На тебя ничего не донесено… Ну что же, будем жить эти сорок минут? Прикажите, Вероника, водки за упокой души.

Тураева быстро вышла.

— Это ведь несерьезно. Не может, быть, чтобы они вот так начали с нами расправляться! — истерически закричал Долгополов. — В крайности, нужно бежать, скрыться!

— Глупо думать, что тебе или мне можно скрыться, князь ты мой прекрасный! — отозвался Ермилов.

— Неправда. Переодеться, загримироваться… Наконец, здесь они не посмеют обыскивать…

— Они и не станут этого делать: старик сам выдаст меня, — обозлился полковник. — Нам чужда гуманность. Наш удел — пресмыкаться.

Появившийся слуга поставил на стол поднос и принялся расставлять приборы.

— Иди! — сердито бросил князь.

Привыкший ко всему, слуга поклонился и исчез. Ермилов взял с подноса бутылку с водкой, налил полный стакан и осушил его залпом?

— Вот он — огонь, которым мы почти четверть века подогревали свою страшную ненависть. К кому? К большевикам? — Ермилов, сморщившись, тряс головой. — Мы убивали людей и говорили, что убиваем большевиков. Мы травили детей и говорили, что травим большевиков. Мы взрывали мосты, туннели, поезда и говорили, что взрываем большевиков. И мы знали, что большевиков — три-четыре миллиона, а людей в России — двести миллионов. Мы. — русские? — он неестественно хохотнул. — Мы — русские! Мы из-под русских… Большеротые жадные кукушонки, выброшенные из гнезда.

Долгополову стало жутко. «Бежать… бежать… Только бы деньги! Только бы…» — в отчаянии думал он.

— Принеси, князь, еще… одну бутылку… последнюю, — взглянув на часы, вяло попросил Ермилов совершенно трезвым голосом.

Долгополов кивнул и вышел. Не успел он отойти от дверей, как сзади раздался выстрел:

8

Затишье на границе наступило как-то сразу. Японцы вдруг притихли, потом исчезли в одну ночь. Пограничная полоса опустела, снежная пелена лежала на ней непривычно свежей, нетронутой. Но Рощин боялся верить, что враг отступил, а не притаился. Он все так же заставлял разведчиков сутками не спускать глаз с «мертвой» полосы, был строг ко всем упущениям бойцов.

Как-то осматривая хозяйство вычислителей, Рощин расслышал вдруг, в приборе еле различимые захлебывающиеся звуки.

— Кто проверял прибор? Когда? — беспокойно спросил капитан.

— Вчера, командир взвода, — прибористка испуганно встала.

— Я не проверяла вчера, — смущенно возразила Валя. — Последний раз проверяла десятого.

— Сегодня шестнадцатое. Шесть дней. Промежуток небольшой… А вы зачем докладываете неправду? — обратился Рощин к прибористке.

— Я думала, что товарищ младший лейтенант проверяла, — шепотом ответила та и неожиданно расплакалась. — Я думала — для младшего лейтенанта лучше будет.

— Своеобразное понимание товарищеской взаимовыручки, — рассердился Рощин.

Валя села к аппарату. Результат проверки испугал ее: прибор давал большую ошибку. Контрольная запись последней ревизии показывала, что аппарат тогда был в порядке.

«Что случилось?» — мучительно думала Валя, ловя на себе чужой, осуждающий взгляд Рощина.