Читаем Тыл-фронт полностью

Они говорили о всяких, казавшихся приятными, пустяках. На одной из остановок, когда Зудилин стоял у окна вагона, мимо тяжело протянулись платформы с орудиями, прикрытыми брезентом. К лейтенанту подошла Тураева. «Новой системы. Внушительные», — подумала она.

— Устала сидеть. И вам наскучило, да? Ого, что это такое, — удивленно прошептала она, стоя за спиной Зудилина.

— Ночь будет темной и тревожной, — заметил он. — Видите, какой свинцовый горизонт. Если дождь, эх, прохватит меня! К самой границе надо…

— И как же вы пойдете? Опасно в такую ночь, встревожилась Тураева.

— Не знаю. Может, попутная машина будет.

— Почему-то грустно делается к концу дороги и немножко чего-то жаль, — заговорила после некоторого молчания Тураева. — Все эти путевые встречи, разговоры, впечатления оставляют что-то хорошее, волнующее, правда? — она смотрела на Зудилина, высоко вскинув брови и сморщив по-девичьи гладкий лоб. Когда уже подъезжали, Тураева, как будто только что решившись, сказала:

— Право, мне за вас тревожно. Я бы предложила вам свою комнату. Я одна, — смущалась она. — Но как-то… Вы можете подумать бог знает что…

Зудилин погладил ее безвольную, руку.

* * *

В батарее Зудилин появился на следующий день с нездоровым, измятым лицом и припухшими, глазами. В офицерском блиндаже он застал одну Огурцову.

— А-а, Клава! — с фальшивой радостью воскликнул он. — Хозяйничаешь? Присаживайся, соскучился.

— Довольно, насиделась. Ты же вчера должен был приехать? Ночь у какой вдовушки провел?

— И тебя не обижу, — попытался отшутиться Зудилин.

— Противно с тобой разговаривать. Словом, вот что: или ты уломаешь политрука, чтобы меня демобилизовали, или я все расскажу ему. Понял? — не ожидая ответа, она вышла из блиндажа.

Первые признаки беременности, которую Огурцова ждала, как избавление от службы в армии, не обрадовали, а испугали ее. То, что ранее казалось, простым и естественным, вставало перед нею во всей сложности. Целые дни она не находила себе места, а вечерами, когда укладывалась на свою постель, давала волю слезам. Огурцова и сама не знала, почему плачет и о чем сожалеет.

Окончив в семнадцать лет семь классов, не по годам возмужавшая, она бросила учебу, увлеклась знакомствами, танцами, вечеринками, потом первое раскаяние, но страсть к увеселениям оказалась сильнее ее. Ничего не изменили и постоянные скандалы с матерью, ни материнские слезы.

В своем блиндаже Клавдия упала на нары, и затихла. К ней подсела Анастасия Васильевна.

— С лейтенантом встретилась? — спросила она.

— Тебе какое дело? Что ты все приглядываешься?

— Клава, ты беременна? — не отвечая ей, прямо спросила подруга.

— Что ты выдумываешь? — сорвалась с нар Клавдия. — С чего ты взяла?

— Ведь я, Клава, уже вдова, — с грустью отозвалась Анастасия Васильевна. — Пережила… — Эх, ты, дура! — не зло обругала ее Анастасия Васильевна. — От кого и что скрываешь? Сходи к старшему политруку и все расскажи.

* * *

Около дверей командирского блиндажа Клавдия долго стояла, не решаясь постучать.

— Чего мнешься? Там один старший политрук, заметил наблюдавший за ней часовой.

Когда Огурцова вошла, решимость совсем ее покинула. Взглянув на Клавдию, бледную, с прыгавшими губами, Бурлов вспомнил разговоры о ее поведении и довольно неприятную беседу с лейтенантом Зудилиным.

— Садитесь, товарищ Огурцова. Успокойтесь и рассказывайте. Я примерно догадываюсь, по какому поводу вы пришли, — постарался помочь ей Федор Ильич.

Огурцова, и сама не ожидая того, громко, навзрыд заплакала.

— Тяготы нужно уметь переносить. Тем более те, которые мы сами себе создаем. — Бурлов подал ей воды.

— Рассказывать особо нечего. Беременная я, — пояснила Клавдия.

— Любовь? — спросил политрук.

— Какое… — безнадежно махнула рукой Огурцова.

— Значит, чтобы уйти из армии?

Клавдия молчала.

Не спешил с разговором и Бурлов. Его всегда удивляли вот такие неуживчивые люди. В армии Клавдии было не то, чтобы тяжело, а именно — неуютно, и она искала избавления от службы. Демобилизуется — ей покажется неуютно дома, и она начнет искать возможность избавиться от беременности. Найдет — снова почувствует неуют жизни военного времени.

Сейчас Федор Ильич просто не знал, что сказать Огурцовой. Слова о достоинстве, нравственности прозвучали бы простой насмешкой. А сказать этой девчонке, которая через несколько месяцев, возможно, станет матерью, что-то нужно было. Он не мог, не имел права отпустить ее с таким душевным смятением в жизнь…

Бурлов тяжело вздохнул и заговорил медленно, словно вслух продолжая мысли.