Утром 16 августа 1977 года Элвис принимает таблетки, просит не беспокоить и отправляется в туалет, читать книгу о туринской плащанице. В какой-то момент у него случается инфаркт. Когда Джинджер, которая на самом деле не любит его (ей восемнадцать, и в ночных клубах у нее есть другие поклонники, постройнее), на следующий день после полудня поднимается наверх, чтобы проверить, почему Элвис не лежит рядом с ней в кровати, она находит его на полу, темно-синим лицом вниз, с высунутым языком и спущенными штанами.

Он умер.

6

Этот снег скользит вниз крупными хлопьями на розовом рассвете. У берега спят зимние корабли, спят дикие утки, все, тихо спят, спрятав голову под крыло. Вдалеке вьется дым из вечно бодрствующей фабричной трубы, над крышами домов, над чердаками. На переднем плане падает снег, снежные хлопья, они не кружатся, а парят, ложатся на дома и людей, людей и детей.

Привет из слоев атмосферы высоко над нами.

Над крышами и собаками.

Над живыми свечами и искусственными фонарями.

Последний снегопад в году, думаю я, следующий — в ноябре.

Но этого пока никто не знает.

Пока.

На рассвете я иду домой вблизи от железной дороги. Хлопья снега скользят вниз, влажные, их много, они застревают в ресницах. Рядом со мною высокие ели, ветки сгибаются под тяжестью снега. Вокруг тихо, в елях шумит ветер. Нигде никого, поездов нет. Мои ноги ступают по гравию под снегом, хруст. Двигаюсь медленно, но верно, вперед. И вот. В эту минуту. Внезапно, безо всякого предупреждения, не считая всего, что было до этого, до меня доносится звук, чуть надтреснутый. Я останавливаюсь. Оглядываюсь по сторонам. И вот. Медленно, медленно, прямо перед моими глазами они скользят вниз. Перед моими линзами, в ту же секунду прозрачными, прямо передо мною — они, здесь.

Я протягиваю руку, рукавицу к ним. Они ложатся на шерсть. Я смотрю на них кристально ясным взором. Который знает. Что два звездчатых дендрита, не меньше полусантиметра в окружности. Что они одинаковы не только на первый взгляд, но и на глубочайшем молекулярном уровне, именно здесь, передо мной. На моей рукавице. В другой руке по-прежнему бумажная кружка в клеточку, уже пустая. Ели шумят. Ни одна птица не поет. Я останавливаюсь, стою. Вокруг меня идет снег, большие снежинки, скользят зигзагами. Моя рука вытянута. Ни одна снежинка не опускается на рукавицу рядом с теми двумя. Вокруг них пустота. Они светятся. Где-то за спиной, далеко, свисток поезда. Я не оборачиваюсь. Таких поездов давно уже нет. Которые свистят. Паровозы. Я поворачиваю назад. Смотрю вниз, на вытянутую руку.

Их нет.

Осталось два мокрых пятна на тыльной стороне рукавицы.

В другой руке по-прежнему бумажный стаканчик.

Уже слегка помятый.

Я иду к Утиному парку, он как раз поблизости.

Сажусь на скамейку.

Сижу.

Этот снег скользит вниз крупными хлопьями на розовом рассвете. Сонные зимние корабли, спящие дикие утки, вьющийся дым, чердаки.

Последний снегопад в этом году, думаю я, одна снежинка тает у меня на носу, следующий — в ноябре.

Но этого пока никто не знает, пока.

И в этом, другом сюжете я иду, иду по железной дороге, удерживаю равновесие на рельсах, и снежинки, их много, влажных, застревают в ресницах, на линзах, и вот, в эту минуту. Внезапно, безо всякого предупреждения, не считая всего, что было до этого, до меня доносится звук, чуть надтреснутый, и вот они прямо передо мною, они опустились на воротник, вот так просто, прямо на меня, чтобы выразить множество истин, но в первую очередь, на этой стадии — что теперь все окончено, рассказ подошел к концу.

И я бегу, скользя по железной дороге, направляя опасно теплое дыхание в другую сторону, поездов нет, и охлажденным пинцетом снимаю их, и я знаю, что на самом глубоком молекулярном уровне, так просто.

Или, может быть, все же в саду, в английском, как в сказке, я бы мерзла под медленным снегопадом, дрожащие от холода руки в рукавицах (зеленых?) и внезапно до меня донесся бы звук, мелодия, и я бы увидела их в ту самую минуту, когда они опустились бы на мой воротник, черный, где их так хорошо видно.

И было бы так просто, так ясно, что они на самом глубоком молекулярном уровне, в каждом нанометре дендрита — совершенно идентичные, alike.

И я бежала бы, бежала домой, на рассвете, снегопад слепил бы глаза, стекал бы по раскрасневшимся щекам, и дома, в башенной комнате (у камина), я бы распахнула шкатулку (какая разница) и достала бы парфюмированную бумагу для писем, с розами (и я сумела бы заморозить снежинки, и оборудование наготове: пинцет, термоящики), и в эту же секунду я начала бы письмо: