Читаем Ты или никогда полностью

Некоторое время он ищет что-то в платяном шкафу в прихожей и, наконец, достает проектор. Большой и черный. Впереди большая линза, через которую проецируется изображение. Петр, прищурившись, дует на нее. Достает из заднего кармана очки, которых я раньше не видела. Четырехугольные, с коричневыми дужками и толстыми стеклами. Петр надевает их, они скользят вниз, к кончику носа. Продолжая щуриться поверх очков, он достает полиэтиленовый пакет, роется в нем, достает содержимое: катушки с пленкой, двадцать три штуки, складывает на пол возле ног, внимательно рассматривает каждую. Сортирует, раскладывает в две кучки. На полу, на матрасах мягко. Тепло. Вокруг. Я снимаю сапоги, сижу в колготках. В красивых колготках. На матрасе. На соседнем сидит Петр, очень деловой. Вдруг он что-то восклицает, хватает одну катушку, подносит к очкам, смеется.

— Ну давай!

Петр вставляет катушку в проектор, надавливает, чтобы прочнее сидела, счищает грязь предметом, найденным на полу, — вязальным крючком. Наконец, нажимает на большую кнопку внизу.

Загорается лампа проектора.

На потолке высвечивается большой белый квадрат.

Петр поворачивает ручку, вперед.

Движение сопровождается звуком вращения.

Что-то крутится, крутится колесо.

Квадрат на стене все еще белый.

Петр устанавливает картинку, поворачивает ручки.

Квадрат становится меньше, четче.

Вдруг видно серую массу, переменчивый свет, небо.

Петр закуривает, идет к окну, поправляет один из мешков.

— Черт возьми!

Он возвращается. Ложится рядом со мной, вытянувшись во всю длину, опираясь на правый локоть. Резко толкает проектор, сигарета в уголке рта. Пепел сигареты падает на пол между матрасами. Картинка вздрагивает.

И вот.

На стене.

Это Элвис.

Настоящий.

— Элвис, — говорит Петр. — Look.[56]

Это Элвис. Не худой и не юный, у него широкие черные бакенбарды, он одет в белый обтягивающий комбинезон с золотой вышивкой на груди. У него за спиной целый оркестр, перед ним море разодетых зрителей, сидящих на своих местах. Вокруг него и всего изображения — рамка телевизора, кнопки, а за телевизором обои, кажется, зеленые и цветастые.

Из всех звуков слышно лишь жужжание катушки, которая вращается вперед, вперед.

— Rapid city, — говорит Петр. — The twenty-first of June, 1977.[57]

The last tour.

Это огромный концерт, теперь вся публика аплодирует, все встают. Элвис что-то говорит, но нам слышен лишь звук катушки. Его губы шевелятся. На секунду становятся видны лица зрителей, они смеются. У Элвиса черные глаза. И вот он их закрывает.

— Unchained melody, — говорит Петр. — Смотри.

The last song.[58]

Элвис сидит с закрытыми глазами, на стуле за пианино, на самом краешке, на краю моря.

И Петр поет, пока Элвис шевелит губами.

На матрасах тепло. Я молчу, мне тепло, голос Петра заполняет все уголки комнаты.

На стене — Элвис крупным планом, его рот. Он не смотрит на публику, он сидит, закрыв глаза. Во время пения все его большое, белое тело будто бы наполняется, лицо разглаживается, а затем, с выдохом все прекрасное и печальное струится к слушателям. Здесь, в комнате поет Петр, наполняя ее целиком, но я не знаю, для кого он поет. Его взор далеко отсюда, он повторяет жесты Элвиса на стене, играет на воображаемой гитаре — может быть, все это репетиция, Петр словно поет для себя. И за спиной у него невидимый оркестр, он слышит каждый инструмент, каждую ноту.