“Всего знать невозможно, а вот ничего не знать это уже более осуществимая задача, которую можно перед собой поставить, и как вы думаете какой человек будет более счастливым, тот который никогда не узнает того чего он так страстно хотел узнать, или же тот что и не узнает о том, что он ничего не знал? Поверьте мне, что чем шире знание человека о мире, тем более придирчив он к тому, что может составить его счастье. Сон — высшее благо для человеческого рассудка.”

Она была уже холодной, когда я разделывал её тушу на части. Как это все-таки глупо, она ведь даже и не знала того, что была счастливой, а я знаю. Но удивительное дело, с её смертью во мне произошло что-то, стало как-то пусто и даже эта прекрасная квартира стала какой-то отталкивающей. Здесь более не было того, к чему я так стремился, в этих пустых комнатах более не было жизни. Если разобраться, то я и встал-то на ноги за тем лишь, чтобы овладеть беспомощной Еленой Викторовной, а теперь её более нет и мне будто бы незачем жить.

Поев свежего мяса, я успокоился и взял себя в руки. В конце концов не сошелся же свет клином на этой несчастной, есть масса таких вот Елен и даже получше себе найду, и надо бы собираться в путь вместо того, чтобы сидеть здесь и идеализировать эту почившую женщину.

Прихватив с собой её ногу, чтобы есть и голову, для того чтобы сравнивать покойницу с теми другими женщинами, я вышел из квартиры, кишащей крысами и осторожно, чтобы не упасть стал спускаться по лестнице.

XVI

Город одичал, был укутан с головы до ног разросшимися деревьями и кустами, внутри же этого кокона из ветвей и листьев все было нараспашку. Я мог зайти куда угодно и остаться там насовсем, да вот только никуда мне более не хотелось. Не тающим айсбергом дрейфовал я с места на место, но не имея возможности оставаться там надолго, шел дальше. Я видел многих женщин, овладевал ими, вкушал плоть их и их мужей, но в том не было больше никакого смысла. Иногда, не выдерживая их равнодушия я со всего маха бил их ножом чтобы они хотя бы вскрикнули, но они молчали, все вокруг увязло в этой проклятой тишине.

Ах, только бы слова знать, научиться бы думать, тогда бы я уже решил, что мне делать с самим собой. Я будто бы раскололся на два одинаково ровных куска, вставших друг на против друга с тем, чтобы вступить в бесконечную дуэль. Один из оппонентов говорил, что жить ни то чтобы надобно, а даже необходимо, что смерть невозможна, что в наш прогрессивный век люди не умирают, а живут-живут-живут…Второй же без всякой натуги шептал о сладости смерти, нежно волной накатывался, ветром шелестел и даже глаз не открывал, чтобы на меня взглянуть, ему было все равно, он знал правду, а владеющие истиной ни о чем и не кричат.

Я шел по Невскому, обезлюдевшему и совершенно обнищавшему, Фонтанка вся тиной поросла, зацвела, благоухала, из-под раздробленного асфальта показывались зачинавшиеся деревца, а раскиданные кем-то в гневе автомобили служили прекрасным пристанищем для одичавших собак и котов. Я увидел её еще из далека, она стояла в своем синем платье, каждая часть которого трепетала от ветра, словно оно было живым и пульсировало, гоняло по организму своему кровь, и смотрела куда-то вдаль. И я побежал, если оргию эту движений моих можно так назвать. Выталкивая тело свое вперед, я в усталости падал, катился по земле и как-то по чистой случайности вставая на ноги, снова готовился к выстрелу тушей своей в окружающее меня пространство.

Я сорвал с неё платье, а под ним ничего не было. Откинув его в сторону, смотрел я как вдали обветшалый клен покачивается на ветру всеми ветвями своими. Повисшая в воздухе голова её смотрела на меня с застывшим от смерти умилением. А под платьем ничего нет.