Читаем Цвингер полностью

Вот, Вика, то, что ты старался узнать всю жизнь. Зачем старался, чудила? Теперь ты знаешь, кто твой отец. До этих пор знал только Плетнёв. Удивительно, что Лёдик, балабол, смог продержать столько месяцев после поездки к Левкасу эту огненную воду, в рот набранную. Он, конечно, ждал, что настанет час открыть все Вике. Но Вика был слишком юн. И Лёдик не отваживался сказать. Сел и тяжкое предание превратил в новеллу. Позаклеивал все язвы пластырями обиняков. Преобразил имена. И дошел уже почти до самого конца. Но внезапно его шандарахнуло электрическим огнем. Повесть — оставалось чуть-чуть — не была закончена. И раскрытие тайны не состоялось.

Подходит Ортанс. Виктор ей молча говорит все узнанное. И она ему тоже молча отвечает. Солнце не спешит. Вероятно, Афина длит им ночь. Это ночь их встречи. Но внезапный звон врывается в их немой разговор.

Это дозванивается Джоб, они вскакивают.

— Я звоню из госпиталя. Передай Виктору.

— Ты же за булками поехал и за фургоном.

— Заодно решил поглядеть, как наши больные.

— А там разве не закрыто?

— Сунулся, медсестры дежурят знакомые. Пустили. Мирей состояние лучше. Но я звоню вам сейчас не о том.

— Ну, говори. Ох, Джоб. Не надо. Даю Виктора.

— Да, говори. Говори — все?

— Я звоню сказать, что Бэра нет.

— Ох. Джоб. Да. Я понял. Значит, все? Как это было, во сне?

— Нет, не во сне. Мы были при нем. Бэр сказал нам… мы с Мирей при нем вдвоем…

— Что сказал?

— Что тебе придется самому дописывать от слова Frucht.

Час они с Антонией сидели, друг друга обняв, глядя в черную сторону моря. Потом Антония прервала тишину. Надо же было хоть что-то делать, не каменеть так от горя, внезапно остановившись, когда бежать никуда не надо и делать нечего вообще. Смотреть на оливковые листья, свернувшиеся туннелями, по которым торопятся муравьи обгладывать ящерицу, от нее остался скелет — это ночью увидеть невозможно, да и муравьи по ночам спят. Единственное, что в такой тьме и в такой боли может разрешить что-то, может развязать что-то, — речь. Особенно если эта речь двадцать пять лет снилась в несбыточных снах.

И Антония, чтобы перебить тишину, прочистила горло, хотела произнести слово — и так завыла и закричала, что Виктор, хотя и был испуган, потрясен, но кинулся рот ей ртом зажимать, как тогда знойным летом в «Космосе»:

— Тише, близких разбудишь!

Джоб приехал понурый из больницы, оставив временно Мирей, которую, кстати, оставлять не следовало. Она в смысле здоровья лучше, но в смысле состояния… Врач решил снова дать ей седативное средство. Джоб прибыл, только чтобы сказать соседям, что не появится на сборе винограда, и оставить им фургон. Для Бэра нужно одежду, костюм. Они дали список, что нести. И — ходу обратно. Знаешь, Виктор, насчет похорон. Придет человек. Виктор, соберись, пожалуйста. Теперь ты главный. Кофе будешь? Приготовить тебе?

— М-м, костюм. О черном костюме позвоним к Карачени в Милан. А прочее… Где чемодан? Все еще в багажнике Наталииной машины? Спасибо, Джоб, я открою… Чемодан не заперт… Что это? А, да, он же мне ясно говорил, карточки. Я, конечно, напрасно не доспросил… А теперь уж не спрошу… Что-то мне плохо, ребята. Выйду на минуту, карточки возьму, посижу пять минут. Антония, фонарь не горит. Кончилась батарея. Посветишь зажигалкой или телефоном? Пойдешь со мной?

Они вернулись, сели на откосе, и Виктор — светало — проглядел первый лист картона из Бэрова чемодана.