Читаем Цвингер полностью

Уход ее был столь же щедр, благообразен, почетен, как все, что делала Лера в жизни.

— Все очень хорошо, — сказал им Виктор, когда в комнату вошли, зарегистрировать событие, медсестра и врач.

…На заднем сиденье в такси Виктор продолжал ломать голову. Почему же он не узнал об этих документах? Не узнал ни когда их принесли, ни когда он приехал к Лерочке на умирание. Как он мог не заметить ящики в малогабаритной квартире в Ракитках? Выбросила, что ли, сиделка их сразу? Эта сиделка, кстати, это же Люба. Значит, Люба приняла у музейщика ящик с бумагами и, не открывая, на помойку снесла? Пыль не разводить и о лишние коробки в квартире не тереться? Место-то Любе требовалось под ее товары, под трехцветный полипропилен.

Подальше ящики от старухи, чтоб та не разводила ненужную возню. А то еще вцепится бабка во все эти филькины грамоты, пойдет вспоминать и рассказывать чего не поймешь.

Проще, когда старая в безучастной отключке трусится себе на кресле, будто злак сохлый.

Поэтому Виктор и не нашел ничего при ликвидации квартиры. Где теперь, на каком киевском мусорнике память Лёди и моего семейства сгнила? Ну, Люба мне за эти фокусы ответит, погодите.

Постой, как — сгнила? Мне же нищий передал ксерокопии в аэропорту. Значит, с той помойки бумаги неведомым образом были кем-то подобраны и попали к шантажистам, авантюрщикам, к людям, чьи намерения злы.

Надо обязательно и жестко допросить Любу, как она могла так дикарски обойтись с моим главным наследством, загубив мне, честно говоря, очень много времени и нервов. А ведь я ей, видит бог, ничего дурного не причинил и дважды совсем неплохие места работы приискивал. Ну есть ли у этой Любы в самом деле совесть! Правда, часть бумаг фантастическим путем дошла все-таки до меня через полтора года… Она их, может, кому-нибудь отдала или продала!

Такси мчит по Франкфурту, уланская прыть, непроглядный град. Как водителю удается разглядывать дорогу — неизвестно. Череп залит свинцом. Дышать Виктор может только пастью разинутой. Его покачивает на заднем сиденье, и в мозгу трепещется какой-то бормотливый бредовый стишок:

Летит. Уже не такси — самолет. Летит. Впереди российская гражданка, скорее всего замужем за итальянцем, везет свою трехлетнюю билингву в Милан. Должно быть, во Франкфурте пересаживалась, судя по прижатому коленом пакету Duty Free Moscow. В пакете ванька-встанька в кокошнике и крупный подсолнух, откуда она время от времени выковыривает сырые семечки. В дитятю же пытается впихнуть полный поднос самолетной еды. Булочка с маселком, мяско, фасолька, сырик, макарошки, рисик.

— Ты кто? — вяло шелестит замученное чадо.

— Я сокчик, я сейчас разольюсь, запей мною мясочко, — увещает неотступная мама.

Кресло Виктора гадчайшее, в середине, не рыпнуться. Пересаживаться некуда, есть одно пустое место, наискось, но туда свесил обмотанный гладиаторскими ремнями локоть погруженный в молитву хасид. Так что туда не пересядешь.

Вика постарался прибить тоску первым попавшимся необязательным чтивом, благо захватил на ходу, пробегая, в стенде «Бомпиани» свежий роман. В книжке ничего особенного не происходило, даже было славно. Плющ вился по балкону, солдат возвращался с войны, и мерцал на сыром цементе серый свет.

Быть бы мне поспокойней. Не казаться, а быть. В кресле справа творилось нехорошее: в развернутой и даже залезающей на Викторову территорию газете было угрюмо, агрессивно, публиковали группу крови убийцы, укушенного убитым, кровь застыла у мертвеца на зубах.

Старичок с перхотью по левую Викторову руку мирно решал порнографический кроссворд из неприличных слов, имен старлеток и названий щекотливых произведений от де Сада до Тинто Брасса, с обильной примесью супругов Голон. Становилось жалко его за морщины, так что терзало и пощипывало под ложечкой. В общем, и левое кресло не утешало никак.

В креслах сзади японцы в намордниках. Опасаются птичьего гриппа? Что Виктору удастся разглядеть поверх старичонки в иллюминаторе? Понурый и дряблый лес. На горе гора ваты. Монастырь сквозит через войлочный колпак.

Мутная осень с просветами, будто в простуженный нос понемногу закапывают нафтизин. В вогнутом иллюминаторе отразилась Викторова раздутая рука, пожилая и с набухшими жилами.

Он пригнулся, глянул в окно — в отражении так округлились знаменитые уши, что пришлось переводить взгляд на стюардессу. А у той белели непрокрашенные корни волос. Тут он чуть не заплакал, моментально отведя глаза.