Читаем Цвингер полностью

Хотя, может, колобку и не плевать, и это еще удивительнее. Колобок, в общем, любит книги. Но подчиняет любовь своей подлой миссии. Хотя не до того глуп, чтоб никогда не печатать купленное. Что-нибудь когда-нибудь и тиснет, в наскоро сварганенном переводе. Ах, так все-таки вышла наконец книжка в России! Обезоруженный иностранный праводержатель готов и дальше терпеть хоть год, хоть десять, надеясь, что русское издательство доведет-таки геройское дело до конца и выдаст собрание сочинений.

Состоялось и другое свидание — сам подошел! — с русским мясистым книжным бизнесом, специалистом по литературным кражам. Этот гусь, не обинуясь, присвоил чужую работу тридцатилетней давности. Работу сотрудницы ИМЛИ, раскопавшей первый вариант «Братьев Карамазовых» и посвятившей жизнь подготовке этого странного издания, которое кончается тем, что Алеша женится на Грушеньке. В общем, с большого перепою Достоевский сварганил нечто неимоверное, а наутро тут же изорвал бред в клочки.

Но он не учел, что в Советском Союзе будет основан Институт мировой литературы. Через сотню лет после Достоевского этот почтенный институт в лице той самой докторши наук со всеми ее аспирантами провозился немерено, в результате клочочки расправили, разгладили утюжком, прочли, защитили диссертации и напечатали достаточно курьезный в «Литературном наследстве» том.

Ну а предприимчивый Кобяев, не гнушавшись тем, что Достоевский почил куда давнее семидесяти годов, и, следовательно, его права теперь бесплатны, этими правами по всему миру торгует. Да, вот продает Кобяев «Истинный вариант Карамазовых, в архиве Достоевского отысканный», и никто не возразил.

Ради понта каждый Франкфурт Кобяев претендует на встречу с «Омнибусом», крупной инстанцией по документам. Шеф Бэр по этому поводу высказал свой вердикт:

— Встречайтесь, Зиман. Зажмите нос и все-таки с Кобяевым встречайтесь. Знакомство сомнительное, однако в определенных обстоятельствах может оказаться для нашего дела полезным.

Кобяеву явно жал галстук, а пуще того — сорочка с воротником на пуговках. Он дернул шеей раз-другой и с раздражением выпалил вдруг, глядя через Викторово плечо:

— Вы, кстати, слышали, что Александр Николаевич Яковлев умер?

— Как! Что вы! Господи, почему? Это наш друг, не говоря уж партнер! Это друг Бэра! Да и я его знаю сто лет. В девяностые работал с ним переводчиком.

— Да, Александр Яковлев. Идеолог горбачевской перестройки. Однозначно.

— Александр Николаевич… С бровями-кисточками! Сколько же ему было?

— Да порядком уж, восемьдесят один. В России так долго не живут.

Именно Яковлев в восемьдесят пятом, как только его вернули из канадской опалы и сделали заведующим отделом пропаганды ЦК, позволил выйти тем первым перестроечным публикациям, которые опьянили интеллигентов и подействовали на них как кислородная подушка.

Снятие запрета с имени Гумилева! Выход фильма «Покаяние»! Телемосты Познера!

Не будь Яковлева, нипочем бы советская публика не получила это на заре горбачевизма.

Именно Яковлев передал Бэру закрытое дело Еврейского антифашистского комитета и позволил Бэру начать работу с архивами. А ведь в первые времена просочиться в постсоветские архивы было невообразимо. Приходилось или ограничиваться самодеятельными коллекциями, или прибегать к двусмысленным посредникам вроде Левкаса. Кстати, теперь архивы снова закрывают, в первую очередь — следственные дела. Того гляди, опять к Левкасу идти придется. У Левкаса можно что угодно вызнать и что хочешь получить! Левкас умеет ловко сервировать: журналисты и издатели, покупающие у него документы, думают, будто сами заприметили эксклюзив в трудной русской стране. В пятьдесят восьмом не кто иной как Левкас передал западным журналистам стенограмму исключения Пастернака. Явно по «верхней» наводке подсунул, а как еще.

Людям щепетильным претило зависеть от этого гешефтмахера. Бэр имел доступ к бумагам самостоятельно, без всякого Левкаса. До сих пор имел. Благодаря Яковлеву. Особенно с тех пор, как тот стал председателем Комиссии по увековечению памяти жертв репрессий. Да и по-человечески дружили. Смерть Александра Николаевича будет для Бэра ударом, когда он узнает завтра.

Нет, то есть как… завтра?

Известить Бэра надлежит немедленно.

Надавил кнопку, вслушался — автоответ.

Кобяев уже тянул шею, через его плечо вымахивая кого-то нужного. Видно, из вежливости без досвидания не уходит.

— Яковлев был еще и умный человек, — бормотнул Виктор. — Не забыл я, как после краха антигорбачевского путча он вышел на трибуну и сказал: «Вот вы здесь все празднуете, радуетесь этой победе, но имейте в виду, номенклатура у вас эту победу отберет». И до чего же он провидцем оказался.

Викторов собеседник странно глянул.

Одна из пуговиц вдруг отлетела с комарьим звоном.

Кобяев нырнул на дно толпы и мигом скрылся из Викторовых глаз.