Читаем Цвингер полностью

Тот прямо так и замер. Не ожидал от гамена азов исторического материализма. Потом они хором и в одинаковых выражениях заквакали о том, чем человек отличен от высшего примата. А дальше парень уже самостоятельно про антропогенез, про формации, про Маркса. Вика все шпарил по памяти, хотя и путаясь во французской терминологии: все, что ему вдалбливали в третьем классе советской школы. Оливье в ответ — то, что он изучал на втором курсе философского факультета Сорбонны. Паритетный диалог. Оливье все сильнее удивлялся.

Ну а Виктор, если честно, купился на обращение «Гаврош». Этого героя Вика обожал со своих восьмилетних чтений с дедушкой. И мама ему перед сном много наборматывала про сизые крыши Парижа и дома как голубятни. Вика этот город увидел именно так, через стихи. Он увидел улицу Старой Голубятни и стихи понял. Он знал и кто это — «событий попрошайки». Такие, как Гаврош и как он. Жить которым в Париже интересно. Решил, что до могилы донесет большие сумерки Парижа. То есть до своего замечательного будущего, поскольку о могиле помышлял тогда умозрительно. Это было до того, как схоронили маму.

А Гавроша, о котором рассказывал и читал дед («Мостовая для него была менее жесткой, чем сердце матери…»), которого он в прошлом году проштудировал и по-французски с упоением, Вика вживую не повстречал пока в Париже. Ульриховы друзья, их дети и внуки все были чинные, худосочные, бледные, говорили мало, цедили сленговые словечки, но совсем не те, которыми сыпал в романе гамен.

И вдруг Вика сам попал в гавроши! Любопытство распухло в нем и поперло наружу через глаза, уши и рот.

— А зачем вы мостовую разбираете, хотел спросить.

Оливье со смехом:

— Под булыгой песок, под булыгой пляж, малый, понимаешь?

Пляж. Чего ж не понять. Пляжи и песок Вика обожал по Прибалтике. Неужели сейчас будет убран панцирь почвы и они пошагают, припечатывая подошвами сочный песок? Однако таких модельных туфель, как у этого господинчика, Прибалтика не знала. Там по песчинкам тяжко топали рыбачьи чепрачной кожи сапоги и шаркали писательские кожимитовые штиблеты работы «Скорохода», «Восхода» и «Пролетарской победы».

Вонзаемая трость — это вонзаемая шпага? Если парень мушкетер, тогда да. Хотя нет: это не Ла-Рошель. Это Парижская коммуна! Вика — юный барабанщик с улицы Рампоно. Побежит, дыша, по песку. Бежать будет трудно, но он донесет до товарищей и вонзит в залитый кровью песок древко залитого кровью знамени. Которым обернет залитую кровью грудь, прошитую двадцатью пятью пулями.

— Беги, товарищ, за тобой старый мир! — угадал его мысль Оливье. Оливье был мокрый. Взопрел от тяжелого булыжника. — Лето будет жарким, дружище!

Ну, в сравнении с Киевом тут не холодно и сейчас. Интересно, что у них называется жарким летом. Лета в Париже Виктор еще не нюхал. Жарким так жарким. Лишь бы не холодрыга, а то в Днепре не разрешали купаться даже в августе.

— А вы против кого выступаете тут?

— Против тех, кто нам указывает, как жить. Ну вот, тебе запрещают что-нибудь? Запрещать теперь у нас запрещается.

— А, это надо маме моей сказать. Она мне запрещает читать лежа, потому что глаза портятся.

— А твоя где мама, кстати, хороший вопрос.

— Мама там за углом бегает.

— Тебя ищет?

— Нет, машину. Но теперь, наверно, уже и меня.

— Э, машину! Думаю, это наши товарищи машину экспроприировали. Баррикаду возводят на площади, все перегораживают. Кстати, что за акцент у тебя, Гаврош?

— Я из Киева приехал.

— Неужели и мама твоя из Киева? Из СССР? Советская?

— Да, мы в прошлом году сюда переехали жить.

Коммунар был так потрясен близостью представителей нового, равноправного и справедливого общества, что, ухватив за плечо Вику, распрямился, ойкнув, от своей раскопанной мостовой, и они пошли вдвоем на Люку смотреть.

Зашли за угол. Виктор показал Оливье за углом Люку, которая их не замечала, а металась в беспокойстве: высокая шея, прическа — будто купальная шапочка из прядей, воздушная, придерживаемая тонкой сеткой, наполненная на затылке начесом. Прямо надо лбом волосы расходились, как лучики солнца на детском рисунке. Подведены глаза, платье обливает торс, нечто косулье или египетское в стати. Короче, Оливье вдохновенно потрусил к ней, магнитом притянутый, предлагать свою помощь в обнаружении пропавшей тачки (bagnole) и хвалиться, что нашел ее мальца.