Шумной толпой все направились в столовую; там много ели и пили, и Никита, прежде чем взять вилку или нож, поглядывал на соседей, проверял, то ли он делает. Из–за этого он не наелся, но зато был рад, что не уронил себя ни в чьих глазах. За столом много говорили о театре, о музыке и картинах, но стоило выбритому старику сообщить о Вырубовой и о том, что она с Алисой предаётся какому–то «лесбийскому пороку», как хозяин застучал ножом по бокалу и предупредил:

— В этом доме о политике не говорят.

Почему какие–то бабы были «политикой» — Никита не мог понять.

Однако, когда кто–то назвал имя Гучкова, Никита прислушался: это из–за него сегодня спорили Коверзнев со Смуровым. К его удивлению, и здесь Гучков был обруган и назван буржуем. Никита посмотрел на Валерьяна Павловича, но тому было не до Гучкова — он увлечённо разговаривал с красавицей.

После этого снова сидели в гостиной, при свечах, ждали медиума.

Никита разговаривал с двумя дамами, расспрашивающими его о том, правду ли написал о нём Коверзнев.

Наконец явился долгожданный Цайтоллос; он чем–то напоминал молодого священника и был очень утомлён.

Все уселись вокруг овального стола и взялись за руки. Горничная погасила свечи. В соседней комнате заиграл орган — тягуче, заунывно. Медиум усталым голосом почти на правильном русском языке сообщил:

— Ставьте вопросы духу так, чтобы он отвечал кратко: «да», «нет». Ни в коем случае нельзя размыкать цепь.

А Леонид Арнольдович добавил:

— Просьба — особенно соблюдать неразмыкание цепи… И вообще порядок… Господин Цайтоллос сегодня уже был на одном сеансе и очень утомлён, ибо материализация духа требует огромного душевного напряжения… И поэтому очень легко сорвать сеанс… Кроме того, размыкание цепи опасно просто физически… для произведшего его… Ибо дух материализуется до полной осязаемости… и может наказать провинившегося…

Рука, державшая Никиту слева, дрожала; от этого и от печальной музыки стало тоскливо; кто–то задел Никиту под столом и отшатнулся в сторону.

Никита не расслышал, что сказал медиум. Женский голос ответил непонятно, тихо.

Потом медиум сказал без выражения:

— Спросите у духа, сколько лет было вашей матери.

Женщина повторила вопрос шёпотом.

И вдруг под звуки органа ножка стола начала отсчитывать год за годом. У Никиты пробежали мурашки по спине.

А медиум приказал бесстрастно:

— Спросите у духа, сколько вам было лет, когда вы вышли замуж.

Опять шёпот, и опять ножка отсчитывает годы. Восемнадцать.

— Если вы не удостоверились, не убедились, спросите, какого цвета волосы были у вашего мужа.

Шёпот.

— Задавайте вопрос в такой форме, чтобы дух мог ответить: «да», «нет».

— Какого цвета волосы были у моего мужа, — прошептала дама: — Рыжие?

— Нет, — ответила ножка около Никиты, и опять что–то прикоснулось к его ноге.

— Чёрные?..

— Нет, — снова ответила ножка.

— Светлые?

— Да, — стукнула в ответ противоположная ножка.

— О боже! Совершенная правда!..

Звуки органа заглушили это восклицание. Музыка была торжественной, печальной, усыпляющей. Никита подумал, что всё, что происходит здесь, чем–то напоминает церковь. Он стал раздумывать над тем, почему ему не понравилось в Казанском соборе, потом мысль его перешла к выставке картин, на которой он познакомился с хозяином этого дома, и он задался вопросом, почему Леонид Арнольдович не держит дома своих картин.

33

Встреча с Ритой была для Коверзнева неприятной. Возвратившись в ту злополучную ночь домой, он понял, что совершил поступок, которого женщины никогда не прощают. Но каково было его удивление, когда девушка встретила его радостно и ничем не напомнила о случившемся.

И он забыл о ссоре с Тимофеем Степановичем, забыл о том, что собирался весь вечер опекать Никиту, и даже убедил себя в том, что забыл о Нине и Верзилине. Он был прежним Коверзневым. Он острил и каламбурил напропалую, он шутил и цитировал неизвестных поэтов.

— Дорогая Рита, дайте вашу длань, — сказал он, увидев, что она улыбается ему, и благодарно поцеловал её руку.

Его речь была пересыпана словами «ланиты», «перси»… Вместо того чтобы сказать: «Разрешите, я сяду на подлокотник кресла», он говорил: «Разрешите, я сяду на прясло»…

Рита смеялась, хлопала в ладоши, не обращала внимания на гостей. Постепенно подле них начала группироваться компания. Коверзнев рассказывал историю за историей. Рассматривая золочёную фарфоровую тарелку, он говорил:

— О, да у вас сервиз не хуже, чем у Базиля Захарова! Слышали, как во время грандиозного пожара на Всемирной выставке в Брюсселе он уцелел? Семь миллионов стоит!.. Человек романтичной истории. Ведь этот миллионер — сын профессора Московского университета… Карьеру он сделал у Виккерсов… Жена — красавица, вдова испанского военного министра маркиза Марчена…

Слушая Коверзнева, гости охали, качали головой.

Леонид Арнольдович радовался, называл Коверзнева душой общества.

А тот, перехватывая у лакея тарелки, галантно ухаживал за девушкой, подливал ей вино. Во время спиритического сеанса, в темноте, она сказала ему на ухо:

— Насколько вы благороднее других, духовно тоньше, выше.