Читаем Цирк "Гладиатор" полностью

Снова в стойке… Нет, брат, ничего не выйдет! Ты силён, но и я недаром в мосте пудовые гири поднимал… Раз! Ну, что? Снова стоим? Кто был прав? А?

— Ложись… Я и не таких побеждал… Самого Иеса Педерсена… Ложись… — змеёй вползает в уши шёпот.

Что–то ты меня много уговариваешь. А ты вот возьми да положи. Что — выкусил? Ишь, какой барон нашёлся. Мы и не с такими на пристанях боролись. С крючниками, почище тебя. А ну!..

Обхватив Корду за пояс, Никита оторвал его от ковра. И, как они и предполагали с Ефимом Николаевичем, Корда, рассчитывая на свои десять пудов, постарался в этот момент накрыть Никиту, а Никита отпустил его, словно отказался от приёма, и когда Корда, не разгадав обмана, начал менять положение ног, чтобы стать на ковёр, Никита продолжил приём и бросил его на лопатки.

Огромная потная белая туша лежала несколько секунд неподвижно.

Потом Корда неуклюже поднялся и боком, нагнув бычью шею, озверев, пошёл на Никиту.

Но между ними уже стоял арбитр.

Под злым взглядом хозяина Корда отступил и, повернувшись, зашагал с манежа. И те, для кого он ещё час назад был кумиром, безжалостно его освистали.

Кто–то обнимал Никиту, целовал, поздравлял. Неистовствовала галёрка.

А он, уйдя в уборную, долго сидел там не шевелясь, держа в руках одежду. В тусклом исцарапанном зеркале виднелись его плечи в кровоподтёках и синяках, словно он был освежёван.

Больно было шевелиться.

Пахло пылью. Далеко, над головой, раздавался гул голосов. Тоненько жужжала муха.

За стеной перед кем–то оправдывался Корда.

Никита усмехнулся: «Что, брат? Сбили с тебя спесь? Не будешь в чужом городе как хозяин стоять… в цилиндре? То–то!»

Вбежал Коверзнев. Всплёскивая руками, воскликнул:

— Ох, что он сделал с тобой! Ну, ничего, — голос Коверзнева спустился до шёпота: — Сейчас, не предполагая того… за тебя… отомстят… Я узнал: его переедет автомобиль… Даст немножко вкось, и Корда с полгода… бороться… не сможет…

— Как переедет? — встрепенулся Никита.

— По договорённости… — прошептал Коверзнев. — Он кому — то… испортил дело… из–за него арбитр… потерял чуть ли не… два десятка тысяч…

Никита вскочил, воскликнув:

— Так его надо предупредить!

— Тише! Он рядом. Услышит.

Никита оттолкнул Коверзнева; пошатываясь, словно пьяный, пошёл к двери.

— Никита! Ты с ума сошёл?! Он тебя так изуродовал… Никогда не забывай о своих врагах!.. «Царь, помни про афинян!..» Персидский царь Дарий после поражения от афинян приказал своим слугам каждый день повторять: «Царь! Помни про афинян!» — говорил Коверзнев, топчась в дверях, дёргая Никиту за руки.

— Да что вы, Валерьян Палыч? Тут дело о жизни человека идёт, а вы о каком–то персидском царе…

— Никита!

— Ну что?

Коверзнев посмотрел на него восторженными глазами, воскликнул:

— А широкая у тебя душа, Никита!.. И будут тебя любить за это люди!

— Пустите!

Никита отстранил Коверзнева, вышел в коридор, толкнул дощатую дверь.

— Слушайте! Вы! — сказал он, устало упёршись руками в косяки. «До чего дошли люди: завтра по живому человеку автомобиль проедет». — Так вот — вы не ложитесь. Вас хотят задавить.

Корда порывисто шагнул к нему. Трусливо оглядываясь, словно его должны были сзади ударить, спросил:

— Вы… узнали?

— Да.

— Это есть… правда?

— Дурак, я тебе говорю, а ты…

— А если это есть обман?.. Шантаж?..

Корда приблизил лицо вплотную к нему, отчего Никиту передёрнуло, словно он прикоснулся к чему–то омерзительному; он толкнул борца в потное мягкое плечо:

— Я же тебе говорю!

— Это правда, а не шантаж! — поддержал Никиту появившийся в дверях Коверзнев.

Тогда Корда засуетился, полез во внутренний карман, стал рыться в нём, выронил гребень, коробку папирос. Прямо горстью достал пачку ассигнаций, сунул Никите:

— Берите. Я имею вам сделать благодарность…

Никита стукнул его по руке:

— Ты что?! Сначала щипать, потом — деньги? Откупиться хочешь?

— О, молодой русский борец, я знаю… — заговорил Корда, ползая по полу и собирая кредитные билеты.

Повернувшись к нему спиной, Никита спросил у Коверзнева:

— А где Ефим Николаевич?

— Да его же не пустили за кулисы… Он ждёт… — Коверзнев ткнул пальцем в потолок.

Никита наклонил голову, покачнувшись, вышел из уборной.

Корда перевёл растерянный взгляд на Коверзнева, протянул ему деньги:

— Передайте ему… Он юн и есть глюп…

Коверзнев откровенно рассмеялся ему в лицо:

— Он не глуп. Он умнее нас с вами, — и, наклонившись, подобрал коробку турецких папирос, попросил: — Вот что, отдайте на память. Не ему (он не возьмёт), а его учителю. Тренеру. Верзилину. Ефиму Верзилину.

— Верзилину?

— Да, Верзилину, — говорил Коверзнев, засовывая папиросы в нагрудный карман бархатной куртки, — Верзилину. Вот, смотрите, — он достал блокнот, открыл его и прочитал: «Бенефис Ефима Верзилина». Вот что будет завтра в газетах. Вы думали, бенефис Корды? Или бенефис Сарафанникова? Нет, бенефис Верзилина… Э, да что там! Вам не понять!

Он махнул рукой, надвинул шляпу на глаза и вышел.

Прошёл мимо Никитиной раздевалки, потом вернулся. Никита с перекошенным от боли лицом стоял у тусклого зеркала, пытался дотянуться руками до шеи — застегнуть галстук–пластрон. Руки падали как плети.