— Часы стали, джентльмены, подвели меня! — выкрикивал он. — Вот, видите, — одиннадцать!

Он подскочил к судейскому столику, рванул рубашку, открыв татуированную, как у Ивана Татаурова, грудь, начал расстёгивать брюки.

Арбитр придержал его за руку. В шуме не было слышно его слов, но и так было ясно, что он сказал борцу о времени. Крылов снова стал совать часы под нос арбитру, бил себя в грудь — клялся. Арбитр разводил руками. Тогда Крылов стал подскакивать по очереди к каждому из судей. Ничего не помогло.

Крылов сбежал с ковра, разбрасывая ногами опилки, перескочил через барьер, начал совать свои часы под нос зрителям, выкрикивая:

— Честное благородное слово, джентльмены! Видите — одиннадцать.

Вернувшись на арену, он снова стал бить себя в грудь и даже заплакал.

Разводя руками, арбитр объяснил галдящей публике, что через пять минут полицейский час — ничего сделать нельзя. Борьба переносится на завтра.

Крылов в сердцах хватил своими золотыми часами об стол.

— Да‑а, здорово играет, — сказал Коверзнев. — Почему не пожертвовать часами — они двадцать пять рублей стоят, а завтрашний сбор в десять раз больше даст.

Верзилин покосился на Никиту. Нет, ничего ему не дала сегодняшняя борьба. Напрасно сходили. Как гиревик, Крылов–, мастер, а борец…

20

Свой день они начинали зарядкой, которая у иного отняла бы все силы. Борцы по очереди становились в мост и, упираясь в ковёр ступнями и затылком, поднимали две пудовые гири. Потом обтирались тряпкой, намоченной в солёной воде, и растирались холщовым полотенцем.

Татауров помимо этого ещё бил себя по шее бутылкой. И если остальные каждое утро мерили бицепсы, то он мерил и шею.

Позавтракав и отдохнув, они отправлялись на прогулку — иногда на Крестовский остров, иногда — дальше. Чаще всего доходили до Лахты. Там, на взморье, за дачей графа Стембока — Фермора сама природа разостлала для них борцовский ковёр — мягкий, упругий торфяник, покрытый нежной травкой.

Четверо огромных мужчин с тяжёлыми саквояжами в руках, возглавляемые худощавым Коверзневым, облачённым в бархатную куртку и шляпу из морской мочалки, вызывали пересуды не только в Чухонской слободе, но и в Новой Деревне, в Бобылках, в Лахте.

Верзилин вспомнил свои прошлогодние прогулки, тоску которых не скрашивало и присутствие Татаурова. Теперь было всё иначе. Скучающий Леван, застенчивый Никита и несловоохотливый Иван смеялись над остротами Коверзнева, как мальчишки. Самая тяжёлая тренировка не вызывала утомления. Чувство бодрости ни на минуту не покидало борцов. Им просто некогда было думать об усталости. Интереснейшие истории, сообщаемые Коверзневым, следовали одна за другой.

Боролись они долго, на протяжении трёх и даже четырёх часов. К общей радости, Никита выиграл не только у Левана, но и у Татаурова. Проигрывал он одному Верзилину. Это заставляло Коверзнева настаивать на том, чтобы с Кордой боролся именно он. Но иногда раненая рука подводила Верзилина, и он терял верную победу.

Если рука начинала болеть, он уходил к морю, ложился на горячий песок и смотрел на город. Сквозь серую дымку едва просвечивали светлые дома Васильевского острова, краны гавани и заводские трубы.

Верзилин подвигал к себе книжку, написанную Коверзневым. Всякий раз, когда он её читал, его удивляло упорство, с которым этот хрупкий и внешне слабый человек отстаивал права мужественных, сильных людей на честную состязательную борьбу.

«Настоящая борьба профессионалов, проводящаяся без интриг и закулисных махинаций, должна являться школой для спортсменов–любителей. Демонстрация с широкой, доступной для народа арены сильных, могучих людей будет пробуждать в зрителях интерес к физическому развитию и спорту…»

Верзилин откладывал книжку и, устремив невидящий взор на зелёную воду, думал, как прав Коверзнев. Но чёрт бы побрал! — разве это сделаешь в обществе, где люди думают о наживе, а не о честном состязании?..

«В настоящих условиях, как бы ни были интересны чемпионаты, как бы прославленные борцы ни выступали в них, все они страдают общим недостатком: полным отсутствием спортивного интереса.

Антреприза идёт на всевозможнейшие махинации, лишь бы возбудить интерес в неискушённом зрителе, преподнося ему время от времени пикантные новинки и неожиданности. Появляются «непобедимые маски» всех цветов, выступают «вне чемпионата» «пещерные люди», ужасающие своей дикостью, и проч. и проч.

Для большей убедительности мы приведём ряд примеров и докажем безусловную справедливость наших выводов и заключений фактами.

Первое. Для того чтобы повысить сборы, антреприза часто выдаёт своих борцов за иностранцев. Лезгинский лудильщик самоваров Хасаев борется под именем французского чемпиона Рабинэ, умершего в России и «оставившего» Хасаеву свою любовницу, а вместе с ней имя, медали и дипломы, — т. е. всё, кроме происхождения и знания французского языка. Рабинэ — Хасаеву показалось мало медалей прославленного чемпиона, и он заказал ещё двести заграничных жетонов в Германии…»