«Значит, мир будет только тогда, когда будет свергнуто царское правительство, — думал Никита. — Враг — царь. А какой мне враг немецкий мужик? Вон Оскар Шнейдер — немец. А чем он хуже других? Ещё получше некоторых русских. Например, Ваньки Каина. Да что там Ванька Каин, он и Татаурова лучше… Он не будет никого научать, чтобы человека избили…»

Когда пришли соседи и поезд тронулся, Никита, под мерный стук колёс, сказал как бы между прочим:

— Вот бумажка тут интересная попалась. Ягоды были завёрнуты.

— Дай–кося, — попросил рябой с пшеничными бровями. После длинной паузы сказал: — Ишь ты, нет, грит, хуже врага для нашей родины, чем монарх, то ись царь, значит… Это он, грит, вверг нас в войну. Кровь из–за его, стало быть, проливаем… А его как свергнешь — так и мир будет…

— Ну, вы государя не троньте, — сказал другой. — Он богом на царствование помазан.

— Не богом, — сказал третий, — а нашей кровью… девятого января…

— Тут вины его нету… Это министры виноваты.

— Всех бы их на одну верёвку да…

— Ты — опять?.. На каторгу захотел?

— Нет уж, будя, пострашшали каторгой. Чичас народ многое понимать стал. Многое. И когда возьмётся сообча…

— Да, антиресная газетка… Страшная для кое–кого…

— Да што там — газетка. Не в газетке дело. Страшно, что кровь наша льётся.

— Вот именно.

— А в газетке про что написано? Как раз ведь про это.

— Сожгем её, чтоб греха не было.

Никита повернулся лицом к говорившим, поддержал:

— Правильно. Сжечь её. Чтобы добираться не стали — что да откуда… А что в памяти осталось — это уж не сожжёшь.

— Золотые слова… А память у народа — крепкая…

За несколько дней дороги Никита сблизился с этими людьми. Разговоры их стали более откровенными… Бывало, говорили все ночи напролёт.

Смуров приносил ему газеты и книжки, но просил больше никому не показывать. Сказал:

— Следят как будто за мной. А проваливаться мне нельзя — место больно удобное: сегодня на фронте, завтра — в тылу… Разъезжаю.

Никите не хотелось расставаться с соседями по вагону, это были все простые и душевные люди, но в Петрограде их рассортировали по разным госпиталям.

Ещё тяжелее было расставаться со Смуровым.

Смуров дал ему заплечный мешок, в котором вместе с письмами и фотографиями умершего в дороге солдата была пачка листовок.

— Если отберут, говори, что подобрал мешок у мёртвого солдата и ещё не смотрел содержимое. Прощай. Когда–нибудь ещё увидимся.

И он ушёл, напевая свою песенку!

Далеко до Типперери, далеко…

Расставаться с милой Мери нелегко…

61

И раньше Нина редко выходила из дому, а сейчас, когда Мишутка заболел скарлатиной, она стала настоящей затворницей.

Нося его безжизненное тельце на руках, она с трепетом ждала, когда сынишка улыбнётся, потянется к пей ручонками. Он приоткрывал глаза, смотрел невидящим взглядом.

— Сыночек мой маленький, сыночек… Господи, сделай так, чтобы его болезнь перешла на меня… Я всё согласна вытерпеть… Ты не услышишь от меня ни одного слова жалобы… Сжалься над ним — он такой маленький. За что он должен страдать?..

Порой ей казалось, что сын умирает. Она в ужасе подбегала к телефону, вызывала врача.

Няня брала её за плечи, успокаивала:

— Барыня, милая, всё обойдётся… Не терзай себя…

— Маша, Маша… За что бог наказывает нас?..

Иногда засыпала, уткнувшись головой в кроватку. Однажды сын проснулся и сказал:

— Ма–ма.

Она подхватила его на руки, начала целовать сквозь слёзы. Он потёрся щекой о её лицо, посмотрел на неё внимательно, по — взрослому.

С этого дня дело пошло на поправку.

Нина носила его по просторным комнатам, останавливалась против портрета Ефима, говорила:

— Папа.

Мишутка смешно таращил глаза, задерживался взглядом на ярких картинах.

— Глупый ты мой… Несмышлёныш… — шептала Нина, целуя его в бледную щёчку.

Врач разрешил спускать сына на пол. Мальчик ходил пошатываясь, натыкался на стулья. Нина попросила няню прибрать зал, который Коверзнев отделал под арену, и часами сидела в кресле–качалке, глядя, как Мишутка ковыляет по зелёному ковру к огромной штанге, обхватывает её воронёной гриф. Целый месяц они провели в этом зале. Няня поставила здесь детский столик и кормила малыша, не унося в столовую. Медленно покачиваясь, Нина смотрела на деревянных идолов, расставленных по углам. Мальчик как–то остановился против одного из них и, заложив руки за спину, сказал:

— Дядя.

И с тех пор, когда его уводили в гостиную или столовую, капризничал, махал ручками, кричал:

— К дяде!

Мина написала об этом Коверзневу, и строчки его ответа о судьбе малыша растрогали её до слёз. «Он прав — весь в отца, будет борцом…»