Читаем Цирк "Гладиатор" полностью

— Ещё во времена Всемирной выставки здесь был построен специальный цирк для корриды, однако и тогда был скандал — быков не разрешали убивать… Всё делалось по правилам, только удар был фиктивным… — Он затянулся несколько раз, продолжал: — Вот я и напомнил им об этом и объяснил, что мы как раз не убиваем быка, а кладём…

Он ткнул трубкой по направлению к Трокадеро, сказал:

— Вон Булонский лес. Это недалеко от выставки. Цирк — там.

Никита смотрел на широкое пространство, начинавшееся от самого берега Сены, украшенное цветущими газонами, фонтанами и бассейном, на широченную каменную лестницу, построенную в классическом стиле, на площадь Трокадеро. Приятно зазудели ладони, он представил, как кладёт быка на песок пласы и тысячи парижан приветствуют его ловкость и силу. Потом он вспомнил родной Петербург и спросил Коверзнева:

— А когда домой поедем, Валерьян Палыч?

Импресарио свистнул:

— Фю–фю… Покорим Париж — раз… Мексику — два… Эквадор — три… Да что там говорить, Никита! У нас с тобой дела — непочатый край!.. Мы должны прогреметь на весь мир?

«Он говорит так, словно сам с быками борется, — сердито подумал Никита. — До меня ему и дела нет». И хотя ему хотелось прославиться и в Париже, возразил из чувства противоречия:

— Вы больно уж долго собираетесь ездить. Этак и до зимы домой не попадём.

— Эх, Никита, — произнёс Коверзнев, — да разве тебе не хочется мир посмотреть?.. Видел ли бы ты столько всего, сидя дома? Посмотри, чего стоит один мост, на котором мы находимся! Это же ведь целая площадь, а не мост! Запомни — Иенский… И славу ты, что ли, не любишь? Неужели ты не хочешь, чтобы тебя снова изобразили на обложке, а журнал переиздали во Франции? А?

Освободившись от хлопот, Коверзнев стал водить Никиту по театрам и музеям. У него оказалась здесь целая куча знакомых. Какой–то русский художник, друг Безака, устроил обед в честь Никиты, на котором Коверзнев хвастался «испанским номером» «Гладиатора». Художник, в свою очередь, показал им на другой день свои декорации к «Смерти Лебедя» Сен — Санса; вечером они видели балет «Лада» Римского — Корсакова, и Коверзнев восхищённо ахал, тыкал Никиту в бок, кивал на сцену, где танцевали Анна Павлова, Карсавина и Нижинский. С удивлением и гордостью Никита смотрел на исступлённо аплодирующих парижан: «А всё–таки талантлив наш народ!» Он вспомнил корриды на пласах Испании и решил: «Нет, прав Валерьян Павлович! Надо ехать в эту самую Мексику — прославлять нашу родину». После русского театра не хотелось ничего видеть, и он против желания шёл с Коверзневым в музей; на набережной расположились букинисты с трубками в зубах; на реке стояли барки с камнем; впереди раскинулась площадь Карусели и перед ней — Лувр. К своему удивлению, Никита встретил знакомых: ещё на Динабургской у Коверзнева он видел статуэтку «Рабы» Микеланджело, а у Нины Джимухадзе, на Измайловском, — Венеру Милосскую. Встреча с ними напоминала встречу со старыми друзьями.

— Смотри, запоминай, — горячо шептал Коверзнев, — это всё настоящее искусство.

Таская его из зала в зал, он говорил, захлёбываясь:

— Потрясающе… Настоящее искусство тем и отличается от имитации, что в нём чувствуется огромная любовь к человеку…

Когда уже спускались по лестнице, Никита, глядя на фрески Ботичелли, спросил осторожно у Коверзнева:

— Валерьян Павлович, а вам нравятся картины Леонида Арнольдовича?

Коверзнев, набивая трубку, сказал задумчиво:

— Видишь ли, у него очень сложный путь. То, что он делал раньше, мне нравилось больше, — и, оглянувшись, словно посмотрев, нет ли рядом художника, заявил:

— Если честно признаться, то, что он делает сейчас, мне совсем не нравится.

Думая о словах своего импресарио, сказанных в Лувре, Никита пожалел, что так мало ходил по музеям в Петербурге и совсем не ходил в Москве. Зато здесь сейчас он не отставал от Коверзнева ни на шаг.

Коверзнев загрустил, и когда Никита спросил его о причине грусти, ничего не ответил. Видимо, дела с арендой цирка в Булонском лесу подвигались туго. Иногда он часами лежал в номере, что никак не вязалось с его характером. Вдруг, в середине июля, вернувшись с телеграфа, куда он часто ходил для переговоров с Джан — Темировым, он хлопнул Никиту по плечу, приказал одеваться. Они пообедали в дорогом ресторане «Максим», и Коверзнев заставил Никиту выпить шампанского. Подняв бокал, сказал многозначительно:

— За Нину.

Часом позже, сидя в Люксембургском саду перед фонтаном Медичи, сообщил:

— Наконец–то от Нины письмо пришло… Тебе кланяется, поздравляет… Ждёт домой с победой… Сын у неё уже большущий. Обещает сфотографировать и послать карточку.

Вздохнув, Никита подумал: «Эх, был бы жив Ефим Николаевич… Вот бы уж он порадовался моим успехам». Но в глубине души зашевелилась беспокойная мысль, что Верзилин вряд ли бы одобрил борьбу с быками. Эту мысль Никита постарался заглушить.

А Коверзнев сказал мечтательно:

— На днях пойдёшь смотреть быков. Скоро всё разрешится в нашу пользу… Но и пришлось же мне кое–кому заплатить… Ничего, Джан — Темиров только останется от этого в выгоде.