Он ещё долго дразнил быка, и каждый раз казалось, что ему не уйти от острых рогов, коричневых от лошадиной крови. Никите захотелось крикнуть: «Да прекратите же это», — и он ужаснулся, поняв, что так кричали в Липканах. Значит, со стороны казалось, что и он подвергался подобной опасности… Но публика кричала в экстазе, поощряя своего «примо эспаду»… Наконец, вдоволь наигравшись с быком, Ховальянос намотал мулету на древко и ринулся навстречу быку. Несколько секунд ничего нельзя было разобрать, и Никите показалось, что это верная смерть, но через какое–то мгновение тореро отпрянул в сторону, едва–едва сохранив равновесие, а животное сделало несколько шагов, задёргалось, подогнуло ноги и упало на песок; рукоятка шпаги торчала между его лопаток…

Никита, поддаваясь общему восторгу, вскочил, бешено зааплодировал. Вот это жизнь! Почти каждый день этот тореро ходит по краю могилы, а как умеет держать себя в руках! Что там Никитины бои рядом с этим зрелищем!..

Затем перед его глазами возникли вспоротые лошадиные животы, вывалившиеся кишки, обвалянные в навозе и песке, кровь, агония благородного зверя. Никиту передёрнуло. Нет, он никогда бы не стал матадором — это слишком жестоко… А опасность? Кто ещё так рискует своей жизнью, как матадоры?! Потом он вспомнил о своих переживаниях в московском манеже и подумал: «Глаза боятся, а руки делают».

54

С отъездом Коверзнева из Петербурга дела Татаурова пошатнулись. Новый арбитр заявил, что «профессор атлетики» не оставил ему никаких инструкций. Больше того, арбитр намекнул, что Джан — Темиров будто бы высказал недовольство политикой Коверзнева; Татаурову и самому должно быть ясно, что одни и те же лица на первых местах во всех чемпионатах набивают у публики оскомину.

— С чего это под тебя будет ложиться Стерс, когда он сильнее тебя? — с издёвкой спросил арбитр.

И Татаурову приходилось идти на всякие ухищрения, чтобы остаться в чемпионах.

По его указанию Ванька Каин выбил головой зубы великану Адаму, и Татауров, борясь с ним на другой день, сразу же зажал его голову локтем и ударил по распухшим дёснам. Когда Адам взвыл от боли и заявил протест, Татауров развёл руками: он не допустил ничего недозволенного. И к концу схватки довёл Адама до того, что тот только и делал, что защищал свою челюсть; конечно, это стоило ему поражения.

Суеверному, трусливому Глобе накануне схватки он послал несколько страшных писем; в одном из них, например, было: «Труп вашей жены получите почтой». Глоба явился на борьбу с провалившимися от бессонницы глазами, разбитый и проиграл.

С этой же целью Татауров засылал к своим будущим противникам шарманщиков; борцы ругались, грозили полицией, выталкивали их со двора — но шарманщики возвращались и своей музыкой доводили силачей до исступления. Многие борцы перед матчем перестали ночевать дома…

Грубость Татаурова росла от схватки к схватке; от его «макарон» трещали тела атлетов; одному из противников он вывернул руку. Борцы лёгкого веса старались ложиться под него без сопротивления.

Так он снова шёл напролом к почётному званию.

В газетных отчётах его по–прежнему восхваляли больше других; теперь у него, как и у Сарафанникова, был специальный альбом с вырезками и коллекция открыток. Поклонницы преподносили ему кольца, брелоки, булавки. Цветы он получал почти каждый вечер. Раскланиваясь, он косил глазом на оркестр и, заметив букет, самодовольно улыбался. Получив подарок, он отыскивал глазами очередную поклонницу и, поблагодарив её улыбкой, передавал цветы или футляр сидящему поблизости журналисту. От журналиста подарок следовал к служителю, от него — к другому и исчезал за кулисами.

Надев шерстяной свитер и пиджачную пару, Татауров брал букет, выходил с ним из цирка. Рядом, под тополями, весело светилась огнями деревянная терраса кафе, раздавался звон рюмок, смех. Обычно из–за столика навстречу поднималась женщина. Иногда среди поклонниц попадались такие, о которых прежде он и не смел мечтать. От их духов кружилась голова, и от постели с альковом захватывало дух. Но хороши они были только тем, что делали дорогие подарки. В остальном с ними было трудно: Татауров никогда не мог понять, чего они хотят. Видимо, они искали в нём то, чего у него не было, а не найдя, разочаровывались. Им ничего не стоило на другой день прийти в «Гладиатор» и сделать вид, что они его не узнают. Это доводило Татаурова до бешенства, ему хотелось избить мальчишку–гусара, сопровождавшего такую бабу, но обычно это был какой–нибудь граф или князь с таким надменным взглядом, что у борца сразу опускались руки. Ещё больше его выводили из себя мужья этих баб — старики с бакенбардами, с лысинами, в синих очках. Хотелось подойти к такому и высказать всю правду о его молодой жене, но об этом нечего было и думать…