Никита понял, что так и случится. Скрепя сердце, уехал. Боролся в Киеве, Харькове, в маленьких городках. Везде занимал первое место. О нём писали в газетах. Но составы чемпионатов были слабые, он почти не встречал никого из петербургских и московских борцов. Труднее всего оказалось в Казани, в цирке Соболевского, но и там он получил первый приз. В Саратове, в цирке Фарух, его не взял в чемпионат арбитр. Борьба там проходила с помпой, в цирке не было свободных мест, афиши трубили о том, что состязание идёт на приз в две с половиной тысячи франков и что чемпионат организован «известным спортсменом–членом английского атлетического общества–клуба «Унион — Старт» Лери под управлением фон‑Вальтера до приезда Лери». Фон — Вальтер оказался известным Никите по Петербургу борцом Ковалёвым; а никакого Лери, конечно, в природе не существовало.

Никита вышел на арену во время парада и бросил вызов всей труппе.

Арбитр не принял вызова, сославшись на то, что для этого нужно разрешение полицмейстера. Когда Никита начал настаивать, появились два «фараона» и увели его с манежа. В участке он получил предписание покинуть Саратов в двадцать четыре часа.

Борца, под охраной конного полицейского, отправили на вокзал. В дороге Никита скрутил полицейскому руки, связал ноги лошади и забросил её на крышу дровяника. А сам на маленьком пароходишке уехал в Бузулук. Там работал цирк Коромыслова, того самого Коромыслова, у которого в Вятке Никита познакомился с Верзилиным. Управляющий Коромыслова — вертлявый человечек с чёрными усиками колечком, Синицын — встретил Никиту с распростёртыми объятиями. Они заключили контракт, и дело было только за подписью хозяина. Но в кабинете Коромыслова Никита неожиданно отказался от выступлений.

Подбрасывая на ладони радужный стеклянный шарик, когда–то заменявший пану Сапеге глаз, Никита сказал коротко: «Не буду», и ушёл из цирка. Ни Коромыслов, ни Синицын не могли догадаться, почему Никита не пожелал бороться у черносотенца — на лацкане директорского сюртука хвастливо красовался такой же значок, какой был у пана, — серебрушка на трёхцветной ленточке.

Вернувшись в Саратов, он узнал, что весь город взахлёб говорит о связанном полицейском и его лошади, заброшенной приезжим силачом на крышу. Услыхав эти разговоры, он подобру–поздорову поторопился уехать в Царицын. Там он освоил два новых номера — лежал под платформой, по которой проезжал автомобиль, и изображал из себя покойника, закопанного на метровую глубину. Потом он побывал ещё в ряде городов, участвуя в небольших чемпионатах и везде завоёвывая первые призы.

Но ему не хватало настоящей борьбы, и вот он решил ехать в Москву.

51

То, что Нина испытала, когда сын начал сосать её маленькую набухшую грудь, ни с чем нельзя было сравнить. Нежные иголочки прошлись по позвоночнику и добрались до кончиков пальцев. Она рассмеялась счастливым смехом.

Когда подошёл Коверзнев, взглянула на него благодарно, откинула кружевной уголок тонкой батистовой пелёнки, похвасталась заснувшим ребёнком.

Рассматривая малыша, Коверзнев спросил растроганно:

— Ну, как ты себя чувствуешь?

— О, превосходно, — улыбнулась она и посмотрела на него сияющими глазами из–под чёрных длинных ресниц.

— Слава богу. Я так беспокоился…

— Спасибо тебе, ты хороший.

— Ну что ты. Любой бы сделал то же самое.

— Наклонись, я поцелую тебя.

— Я не стою этого…

— Садись в кресло. Посмотри на нас с сыном.

— Он богатырь.

— Одиннадцать с половиной фунтов!

— Да. Доктор удивлён, что ты была таким молодцом.

— Это было совсем не трудно. Только страшно.

— Ну, теперь всё позади.

— О, ради этого можно согласиться на большее.

— У тебя чудесный сын.

— Знаешь, вот перед тем, как ты пришёл сюда, я лежала и думала, что счастье — в ребёнке.

— Я думаю, ты права.

— Ради этого, видимо, и живут люди на земле.

— Да.

— Слава, красивые платья и даже… любовь — ничто по сравнению с чувством, которое вызывает ребёнок.

— Да.

— Может, конечно, это испытывают только женщины, я не знаю.

— Нет, я думаю, что и мужчина испытывает то же самое. Во всяком случае, я никогда так не волновался, как тогда, когда стоял за этими дверями во время твоих родов. И ни к кому не испытывал такой нежности, как к этому малышу.

— Ты хороший.

— Ты много разговариваешь, а этого тебе нельзя. Доктор не велел тебе совсем говорить. Сказал: только лежать. Лежи спокойно, как мышка.

— Это вздор. Я чувствую себя прекрасно.

— Лежи. Я уйду. Не буду тебе мешать.

— Посиди ещё с нами.

— Если будешь молчать.

— Хорошо.

Нина наклонилась над сыном, поправила пелёнку. Он посапывал крохотным носиком, топырил губы.

— Валерьян, — прошептала она.

— Да?

— Посмотри, какой он чудесный.

— Да. У него такие же ресницы, как у тебя. Чуть не до полщеки.

— Я его назову Мишуткой.

— Хорошее имя.

— Так хотел Ефим.

— Ты лежи. Не волнуйся.

— Мишутка мой маленький, — сказала она нежно, глядя на сына. — Михаил Ефимович…

— Ты лежи, не разговаривай. Я пойду,

— Тебе хочется курить?

— Да.

— Хорошо, иди. Приоткрой чуточку дверь, когда будешь курить. Мне нравится запах твоей трубки… Это всё тот же «Ольд — юдж»?