Ничего, кроме снега и тьмы. И вроде как бескрайнее заснеженное поле. Как они здесь очутились в одночасье? Неужели заблудились?

Но, оглянувшись, он увидел на фоне мутного неба темную громаду. Это была колокольня собора Михаила Архангела. Выходит, они отошли совсем недалеко от гостиницы.

– Все, здесь мы больше ничего не найдем, – сказал Пушкин-младший, отворачиваясь от ветра. – Пошли назад – мне надо собрать солдат пожарной команды. Прочесать здесь все с фонарями и факелами.

– А в полковые казармы пойдем?

– С казармами и офицерами мы пока погодим, Клавдий.

И Мамонтов покорно кивнул.

Сабля… те страшные сабельные удары…

Он вспомнил музыкальный вечер в Москве. Меланья с ее виолончелью. Макар – ее крепостной актер в образе Вакха с тирсом, читающий стихи. И другие крепостные актеры в своих париках и масках. Тогда это все казалось нелепым и забавным. А сейчас откровенно пугало.

Глава 9

Его последний день

Макар проявил редкий такт и сопроводил их лично до кабинета покойного отца, где экономка и бывший секретарь Лариса Суслова разбирала архив и бумаги. Макар зашел в кабинет первым, чтобы сообщить ей о приезде «детективов из страхового фонда». Катя и Мамонтов ждали всего минуты три, затем он пригласил их в кабинет, объявив, что немедленно переговорит со всеми домашними, чтобы они старались помочь представителям фонда всем чем могут.

Кате такая открытость показалась вещью странной. Обычно в любом расследовании сталкиваешься с препятствиями и нежеланием людей общаться и что-то рассказывать. А здесь вдруг все как по маслу с первых минут. Она подумала – где-то их ждет грандиозный подвох. Но пока нет возможности даже подготовиться к нему. Еще она заметила то, как именно экономка Лариса Суслова смотрит на Макара. Когда он покидал кабинет, она проводила его долгим взглядом. И что там крылось в этом взгляде – бог весть. Катя пока не могла все скрытое расшифровать.

Почти сразу в дверь буквально ввинтился тот сморщенный суетливый человечек – Тутуев, бывший ахтырский губернатор.

– А чего они? Ларис, чего они? Зачем? – спросил он тревожно. – Имущество приехали описывать?

– Эдик, никто ничего описывать не будет, – мягко проговорила Лариса. – Сотрудники фонда просто побеседуют со всеми нами. И с тобой тоже. Ты поди пока, не мешай нам. До тебя очередь дойдет.

– Про памятник станут спрашивать? А, Лар? Они про памятник опять?

– Нет, нет, успокойся. Это про Савву.

– А чего о нем спрашивать, раз он… У нас ведь таких даже на кладбище не хоронят рядом со всеми. Он мне сам это говорил тогда. Пугал меня этим. А сам взял и… Как ты только попа уломала, чтобы его все же в церкви отпели?

Катя глянула на Мамонтова. Он внимательно слушал этот странный и многозначительный диалог. А Лариса Суслова нетерпеливо махнула Тутуеву – уходи, умолкни.

Лариса Суслова выглядела на свои шестьдесят четыре года и не молодилась – сухощавая, с короткой стрижкой седых волос. Это была энергичная женщина, этакий типичный управленец. Ее можно было представить в строгом костюме в залах и кабинетах департамента, который возглавлял Савва Псалтырников, среди помощников, референтов и секретарей. Но в домашней обстановке все выглядело по-иному – кремовые мятые брюки, синий кардиган крупной вязки. Очки, поднятые на темя. Катя отметила, что Суслова разговаривает с пятидесятилетним бывшим губернатором мягко и терпеливо, словно с малым ребенком.

– Что вас интересует? – спросила она, когда Тутуев ушел.

– Полиция обнаружила яд, – Катя решила сразу идти напролом. – У них несколько версий происшедшего. Наш фонд в первую очередь интересует, имеются ли или нет признаки суицида. Фонд и ваш патрон были связаны на этот счет договором. Страховка такой исход событий не покрывает. Мы сейчас разговаривали с сыном покойного Макаром и его женой. Она прямо сказала нам, что Савва Стальевич был убит.

– Это ее право так говорить. Страховая сумма же к Макару переходит.

– А вы что нам скажете, Лариса…

– Ильинична, – Суслова назвала свое отчество. – Я скажу, что я не знаю. Для меня было шоком заявление полиции о том, что обнаружены следы яда. Правда, Савва Стальевич действительно себя скверно чувствовал в тот вечер. Его даже вырвало. Но мы все решили, что это просто кишечное расстройство. Мы все грешили на торт.

– На какой торт?

– Привезли из ресторана Олимпийского комплекса. Большой именинный торт. Это же был день рождения Макара. Савва Стальевич сам торт заказывал.

– Он его ел?

– Конечно. Я сказала полицейским. Они забрали остатки торта – все, что хранилось в холодильнике.

– Значит, ему стало плохо уже вечером? – уточнил Клавдий Мамонтов.

– Да, и я его хотела повезти утром в нашу клинику, к которой он прикреплен. Это правительственная клиника. Я хотела, чтобы он прошел обследование. И Савва Стальевич согласился, но как-то вяло.

– А в каком он был настроении в тот день? – спросила Катя.