Читаем Цикады полностью

Она усмехнулась:

— Теперь ты его защищаешь?

«Я должен был защитить тебя».

— Костенко, Тростянецкая!

Как раньше. Как в самый первый раз, когда Алина, тогда еще Элина, только появилась и ее посадили на свободное место в третьем ряду с главным хулиганом класса. У него закончилась ручка, она протянула свою — и так все началось, но лучше бы ничего не начиналось.

— Алекс, ты там очередь занимаешь? — повернулся Билан.

— Отвали, а. Тоже огрести хочешь?

— Это ты отвали. Отсядь от меня. — От Алины давно уже не пахло вареньем.

«Прости меня за все это, прости меня, прости».

Но никто никого не простит.

Когда он курил после уроков, с опаской поглядывая на арку за углом, подошла Катя:

— Ну что, герой, доволен? Принцесса твоя оценила?

— Кать, не будь сукой.

— Ну кто-то же должен.

Он тронул ее за локоть:

— Откуда видео? Кто его записал?

Катя засмеялась:

— А если окажется, что я? Мне тоже вмажешь, Алеша?

— Не называй меня так. Это бабушкино имя.

— И для Тростянецкой, да?

Он сжал ее руку:

— А если б над тобой так прикололись?

— А откуда ты знаешь, как надо мной прикалывались? Вот только я не сахарная, — она вырвалась и ушла вперед, унося с собой запах пота.

Алекс бросил окурок, растоптал его и нырнул под арку. Тут же его схватили за шкирку и вписали в стену.

— Приветики, — сказал Пьер, а бугай из его свиты врезал ему с размаха.

— А чего так-то сразу? — Алекс постарался улыбнуться.

— А нечего чужое брать.

Удар повторился. Сам Пьер не трогал, просто смотрел, пока его дружок бил методично, по точкам, не давая увернуться, — Алекса хватило на то, чтобы оценить его ловкость, перед тем как сползти по стенке. Пьер поставил ему ногу на грудь и процедил:

— От меня больше ничего не получишь. И всем своим передам, чтоб от тебя держались подальше. Понял?

— Иди на хрен.

— Значит, не понял.

Свет погас.

— Мама, мама, здесь дядя спит.

— Он не спит. Он пьяный. — И чуть подальше: — Кошмар какой, район приличный, а эти только и норовят…

Алекс застонал и перевернулся на спину. Воняло мочой. Не сразу дошло, что это от него.

— Сука, — отчетливо проговорил он. Сунулся за сигаретами и не нашел. — Сука.

Наконец привстал, покачиваясь. Подташнивало, в голове шумело. С усилием вытащил телефон и выругался: экран пошел трещинами. Сверху пятнадцать пропущенных от бабули. Непослушными пальцами он нажал дозвон.

— Алло. Ты чего? У меня занятия. К ЕГЭ готовлюсь, я же говорил. Не говорил? Я сейчас к Марку пойду. Не теряй.

И что теперь? Точно, к Марку. Он вытер кровь рукавом, почувствовал запах мочи, скривился, снял и бросил куртку в мусорку по пути.

«Эконом минус» — вот какой тариф ему нужен сейчас. Таксист попался понимающий:

— Откуда такой красивый?

— Из секции.

— В секции врачей не дают?

Алекс покачал головой и застонал от шума в голове. Записал голосовое Марку.

Тот уже ждал его у подъезда. Увидев, ахнул — Алекс понял, что это только репетиция того, что ему устроит бабуля.

— Это Антон?

— Какой Антон? — Только тут он вспомнил: — Нет, конечно. Мне надо в душ.

Марк проводил его до ванной, сунул полотенце, чистую футболку и шорты.

— Полотенце можно нормальное?

— Это какое?

— Да не белое, блин. Я же измажу.

Марк исчез в глубине квартиры и вернулся расстроенный:

— У нас только белые.

— Как в кино, ага, — пробормотал Алекс.

В душе он выкрутил ледяную воду, сунул кулак в рот и заорал. Марк постучался:

— Все хорошо?

Марк всегда играл во всеобщую мамочку.

Неудивительно, что Соня только с ним и сидела.

Неудивительно, что Алекс только с ним и дружил.

— Жрать закажи. Заплачу.

Он кое-как втиснулся в футболку Марка: надпись Oslo Fjord расплющило на груди — зато почти корсет. Он чихнул и застонал от боли в ребрах. Оглядел ванную и поморщился: вот же оно. На сушильной машинке стояла баночка с коричными палочками.

У Марка пахло хорошо, у Марка пахло кофе и апельсинами. Алекс знал, что утром в выходные у них была традиция: пока мать готовила завтрак, отец давил апельсины и грейпфруты ручной соковыжималкой. Комбайн не признавал — не то, надо было руками, пусть и полчаса. Пару раз Алекс попадал на эту церемонию — и участвовал сам, и как будто становился частью этой кухни, где было место и кофемашине, и соковыжималке, и чужому мальчику, у которого не было ни такой кухни, ни такой красивой молодой мамы, ни такого подтянутого дружелюбного отца.

Алекс любил приходить к Марку — и не любил, потому что сразу вспоминал свой дом, в котором пахло лекарствами, ветошью, старостью, и так пахло как будто бы уже от него самого. Он помнил, как на даче мама Марка вежливо предложила постирать его вещи, а когда он отказался, она все равно постирала, потом добавив: прости, Леша, я все не могла понять, откуда так пахнет — бабушкой.

Смердит — было где-то слово. Некрасивое, противное. Вот и от Алекса смердело. Он засунул одежду в стирку и выставил максимальную температуру.

Марк ждал его на кухне:

— Кофе хочешь?

— Давай.

Он стал перебирать капсулы: американо, капучино, лунго, флэт уайт…

— Марк, просто кофе. Главное, без корицы.

— Да помню я, — Марк оглядел его и вздохнул. — Ты как из подворотни.

— Что за слово такое дедовское. Никто не говорит «из подворотни».

— Я говорю.