Читаем Циферщик (СИ) полностью

С Витей было столько уже пережито, что она не могла и представить даже намёка на окончательный и бесповоротный разрыв. Надев маску влюблённости, оптимизма и жизнелюбия в отношениях с Витей, Оля чувствовала, что эта маска срастается с её душой, и не могла не чувствовать радости от этих перемен. Нашёптывая друг друга ласковые слова перед сном, Оля искренне ощущала, что она — счастлива.

Живя с Витей, по началу в доме его родителей, а потом и на отдельной квартире, вместе с опьяняющим чувством свободы, глубокой привязанности, бесконечной радости, признательности и тому нестойкому, но такому желанному счастью в быту, Оля не могла не возвращаться к мыслям о своём прошлом, которые неизменно приводили к её брату. Что заставило его уйти из жизни так бесповоротно, трусливо и жалко?

Ольга помнила тот день очень отчётливо. Порой хотелось бы, чтобы он вылетел навсегда из головы, но эта злая весна всё наступала и наступала, непременно будоража и те мрачные воспоминания. Восемь лет разницы — большое расстояние для дружбы между братом и сестрой. Оля пришла тогда со школы, пообедав, прилежно делала уроки, успешно с ними справлялась… День был полон солнца, приятного тёплого ветерка и весеннего воодушевления души. А потом позвонила мать, захлёбываясь в слезах, сообщила, что Кирилл спрыгнул с крыши десятиэтажного дома. Оля со стыдом вспоминала свою первую мысль после этого известия: «хорошо, что не с крыши нашего дома и не в нашем районе».

Решение по собственной воле расстаться с жизнью для неё было сверхужасным, трусливым и выдающим слабость поступком. Ольга не представляла, ради чего или вопреки чему он смог решиться на этот шаг, и не могла понять этого даже сейчас, спустя много лет с момента его смерти. «Всегда нужно бороться до конца, что бы не случилось» — непреклонное убеждение не выходило из её головы.

Оле тогда было пятнадцать, Кириллу — двадцать три. Старший брат всегда был неразрешимой головоломкой для девушки. Чувство родственной близости выглядело явно чуждым. Всегда молчалив, предельно сдержан в эмоциях, холоден и тревожен. Никакой поддержки, никакой опоры, ничего близкого. Он лишь молча смотрел за её страданиями, упиваясь своей отстранённостью. Ничего не выражая — ни протеста, ни одобрения, ни понимания. Вскользь наблюдая, как она шептала слова молитвы, когда в её колени упирались каменные горошины, с удивлением и молчанием склонял голову на плечо и уходил, когда мать начинала хлестать ремнём её нагую спину. Поражающая закрытость и флегматичность, без капли чего-то, из-за чего его вообще можно было считать человеком, живым человеком.

А потом пришла новость, что он бросился с крыши. В Ольге это известие лишь пробудило множество вопросов. Она стыдилась и ругала себя, что только смерть родного брата заставила пробудиться в ней желанию узнать его по-настоящему. Понять, что скрывалось внутри отрешённой, долговязой фигуры, которая носила в её мире название «брат». Но вопросов задавать было некому, поэтому Оля вскоре перестала мучить себя ими. Лишь сквозящая пустотой и непониманием, оправданная поведением родителей гипотеза не выходила у неё из головы. Гипотеза, что это самоубийство почему-то было давно предопределено…

Почему родители всем своим видом пытались показать, что это должно было рано или поздно случиться? Почему вместо поглощающего горя, в глазах родных она видела лишь отстранённое принятие этой утраты? В моменты осознания всей жестокости, что демонстрировал окружающий её мир, перед глазами Ольги расстилалась тьма, из которой рождалась ненависть ко всему вокруг. Ненависть, которую она тщательно хоронила в себе, не давая прорваться; ненависть, что растворялась в уютном быту её общего с Виктором мира. Как же она была счастлива избавиться от своей семейки и жить с Витей! Тот момент, когда она перешагнула порог своего нового дома, огненным клеймом счастья отпечатался навечно в её сердце.

И вот, тяжкое бремя настоящего, что никак не развеется, подобно сну, всё сильнее наступало, обволакивало всё вокруг, сжималось так, что становилось трудно дышать…

И снова Ольга в этом затхлом смраде, веющем смертью. Крепко связана по рукам и ногам, заточённая в осознании своей беспомощности и томительном ожидании неизвестности. «Но почему со мной? Что я сделала не так? Почему именно я лежу здесь, сейчас, связанная! Господи, за что мне это?!» Срывался на крик голос её «я» в голове.

Ольга хотела начать молиться, но все многочисленные молитвы, силой вбитые ей в голову, сразу показались неестественными и вымученными, отторгаемые многими годами внутренней борьбы и отрицания. Вся её вера сейчас ограничилась лишь отрешённым, полным призрачной мольбы воззванием: «пожалуйста, Господи!»