– Полагаю, можно создать иллюзию помешательства и даже поверить в нее при определенных усилиях со стороны реципиента. Но познать этот опыт в том виде, который вы имеете в виду, будучи здоровым, невозможно.

– Но разве вам никогда не хотелось узнать, что на самом деле чувствуют ваши пациенты?

– Хм. Пожалуй, это было бы интересно. – Арлин задумалась. – Но только на краткий срок, разумеется. Ведь ставим же мы прививки, заражая человека тем, от чего он желает спастись. Любопытно, почему до сих пор не изобрели прививки от безумия, – с улыбкой сказала она.

– И правда, – тихо произнес Чад. – Я бы поставил одну. И чтобы эффект от нее ощущался как сон, который можно удержать в памяти, только если ухватишься покрепче за какую-нибудь деталь.

– Деталь?

– Да, нечто символическое. Привычный предмет или запах, с его помощью можно будет побыть в том мире и вернуться без последствий.

– Я вот все не возьму в толк, чего вы ищете?

– Торп спрашивал меня о том же.

– Вам не приручить безумие. – Арлин даже не пыталась скрыть иронию. Глаза ее изучали профиль Чада и сплетенные на груди изящные руки художника. Своей наивной категоричностью он вызывал у нее улыбку, в то же время она отдавала должное его смелости бросить вызов тому, что долгие годы казалось ей незыблемым. Он выдвигает странные теории, но за их непосредственностью прячется сила юного духа.

И хоть она не восприняла слова Чада всерьез, считая его, как любого художника, слишком впечатлительным, все же ответила со всей серьезностью:

– Ты мечтатель, Чад. Но то, чего ты жаждешь, невозможно. – Незаметно для себя она перешла на «ты». – Сорвать покров и обнажить то, что под ним скрыто, а затем продолжить жить как ни в чем не бывало, нельзя. Даже Барбаре О’Брайен[25] это не удалось, хоть до какого-то времени она контролировала процесс. Она была достаточно удачлива, чтобы выбраться невредимой, но не всем так везет. Нельзя спуститься в преисподнюю и вернуться без единого ожога, и если ты думаешь, что помешательство – это какая-то забава, наигравшись в которую сможешь ее отменить, знай: даже будь это возможно, ты все равно был бы обречен.

<p>Глава 7</p>

В следующие две недели Чад погрузился в работу с тем рвением и страстным желанием проявить себя, какое переполняет любого новичка на незнакомом месте. Каждый день приносил открытия, и Чад с удивлением принимал их, ощущая себя взрослее, выдержаннее, мудрее.

После истечения испытательного срока ему был предоставлен доступ в некоторые больничные корпуса, и, посещая их, Чад приобрел привычки, которые помогли ему лучше понять устройство клиники и особенности пациентов. Ему нравилось наблюдать за тем, как они проводят время в общем зале, общаются, играют в незамысловатые игры и принимают лекарства. Назначенные препараты выдавал Фил, медбрат с крепкой мускулатурой и ангельским терпением. Чад нередко находил удобное местечко у стойки для раздачи медикаментов и смотрел, как ловко тот открывает крошечные пластиковые контейнеры и собирает горстку капсул. Капсулы высыпались в бумажный стаканчик, который затем вручался пациенту под внимательным взглядом медбрата. Много раз Чад видел, как капризничали пациенты, пытаясь избежать неприятной обязанности. Те из них, что лечились от обсессивно-компульсивных расстройств, нервничали и тянули время, проделывая свои ритуалы. Страдавшие от бреда преследования вели себя категоричнее: они вообще отказывались принимать таблетки, воображая, что Фил перепутал лекарства или вовсе желал их отравить. В такие минуты тот не жалел времени на мягкие, но настойчивые уговоры.

– Вы не можете просто заставить их? – спросил однажды Чад.

– Разумеется, нет, – улыбнувшись и для верности оглянувшись, ответил Фил. – Только они не должны знать об этом.

Пациенты содержались в порядке и неукоснительной дисциплине, это стало очевидным, как только Чад ближе познакомился с устоями Бетлема и его обитателями. Строгий регламент предварял каждое перемещение: из отделения в отделение они препровождались под надзором врача, санитара или интерна; любое нарушение правил или эксцесс, как, например, приступ агрессии или эпизод непослушания, учитывались и заносились в журнал. Каждая дверь отпиралась санитаром и им же запиралась, несколько человек постоянно дежурили в общем зале. Во внутреннем дворе, где пациенты прогуливались или сидели на лавочках, также не обходилось без внимательного взгляда специалиста, в роли которого зачастую выступали и сами врачи, наблюдавшие за подопечными из профессионального интереса.