Тонкая линия грузовиков ползет по холмам. В лучах послеполуденного солнца каски на головах солдат пыльные и светлые. Узкая дорога, проложенная в камнях и грунте, лепится к краю бездонной пропасти, окутанной туманом. Вот она перед ними — усталыми, обожженными солнцем итальянцами, — дорога к победе, петляющая тропа к верной славе. Индро Монтанелли, Герберт Мэтьюс, Ивлин Во[56] будут рассматривать в бинокли эту опасную дорогу, упрямо ползущую из Асмары в сторону Аддис-Абебы, и говорить о солнце и мухах, жаре и высоте, ветхих хижинах и немытых аборигенах. Они будут сетовать и насмехаться над жалкими дарами Абиссинии. Они будут показывать на Асмару, потом на Массаву, потом через Красное море на Рим и провозглашать: у этого места нет другой надежды, кроме Дуче, ни одной более великой мечты, чем та, что есть у Бенито Муссолини. Но старый Ато Волде и его возлюбленная Веизеро Нунуш, выходя из своей маленькой хижины, чтобы собрать куриные яйца на продажу этим ференджи, которые бесчисленными колоннами проходят через их деревню, будут смотреть на те же самые холмы, показывать на то же самое море и заявлять: ничего из этого не получится, кроме крови и еще большей крови.

Глава 16

Кидане разворачивает газету и закрывает глаза. Ему всего лишь показалось, что он видит сигнальный свет на темнеющем горизонте, но страх все еще не отпускает его. Хотя сражение осталось в прошлом, его сердце бьется громче, и он замирает, когда Аклилу и Сеифу заглядывают через его плечо. Любой неожиданный звук может поднять его на ноги в готовности атаковать. Аклилу показывает на две фотографии на первой странице. На одной светящиеся улыбкой итальянские офицеры и солдаты стоят вокруг Гугсы, у которого смущенное выражение на лице. На другой величественный Хайле Селассие смотрит в объектив из-за своего стола. Слабый костер проливает тепловатый свет на страницу.

Что здесь написано? спрашивает Аклилу.

Кидане быстро просматривает статью. Французская газета подчеркивает военную шумиху и теплый прием, устроенный Гугсой, но статья поменьше говорит о бомбежке ближайших деревень, где, по сообщениям, есть убитые женщины и дети. В одной строке говорится об эфиопском восстании, сорванном итальянцами близ Мекелле. Другая строка посвящена тому, что газета называет небольшим столкновением близ Гондэра, где итальянцы были вынуждены отступить.

Резкий запах пороховых газов смешивается с запахом костра, царапает Кидане горло. Он кашляет и на секунду снова видит его: Давит, великолепный и бесстрашный, атакует врага, в руках у него старая Вуджигра, его глаза сверкают ненавистью такой беспримесной, что на мгновение ascaro подается назад и только потом поднимает винтовку и целится. Кидане задерживает дыхание, пока длится это видение: с каждым разом оно становится все четче.

Были времена, когда он не стал бы уклоняться от воспоминания, сразу переходя к боли, которую оно вызывает. Всегда смотри на пролитую тобой кровь, пусть это будет тебе уроком на будущее, держи женщину, пока она дрожит в твоих руках, чтобы ты мог почувствовать собственное могущество. Так сказал ему отец в день его, Кидане, свадьбы. И он поступал так, как говорил ему отец. Он двигался по той большой спальне, как непобежденный и непобедимый человек, и Астер сдалась, а потом научилась любовью отвечать на его потребности.

Нам придется оставить их, тихо говорит Кидане.

Мы не можем трогать Давита, он долго не протянет, деджазмач Кидане, говорит Аклилу. Он явно потрясен. Хаилу настаивает на том, чтобы мы взяли его с собой, отнесли вниз. Я пообещал, что мы это сделаем.

Тени прорезают глубокие морщины вокруг рта Аклилу. Бо́льшую часть дня он провел в пещерах, проверяя раненых: кого-то отправлял домой вместе с деревенскими, кого-то хоронил. На его рубашке все еще остаются кровавые пятна и полоса поперек груди — след неудачного удара винтовочным штыком. У него круги под глазами, а худоба придает его красивым чертам торжественность монаха. Три дня, прошедшие со времени атаки, оставили на нем бо́льший след, чем само сражение. Ему кажется, что он за это время постарел на годы.

Мы тронемся завтра, говорит Кидане. Оставаться здесь слишком опасно. Самых слабых придется оставить. Он чувствует боль в сердце, готовящую место для нового чувства вины. Он ерзает на своем месте. Он предал нечто большее, чем этого молодого солдата.

Я поговорю с Хаилу, говорит Кидане.

Аклилу встает, подбрасывает топливо в костер, и на мгновение вся его скорбь расцветает перед ними, резкая, как стенания плакальщицы.

Хаилу сидит ссутулившись, укутанный темнотой, возле погасшего костра. Он вскакивает на ноги, увидев приближающегося Кидане. В предрассветном полумраке Кидане различает изящную и высокую фигуру, густые черные кудри, выросшие в непокорные космы. За его спиной раскрывается небо, отодвигая пласты ночи и обнажая глубокую голубизну гор.

Хирут ждет нас в пещере, говорит Кидане. Может быть, у нее есть что-нибудь от того, что оставила кухарка.