Читаем Царская тень полностью

Воздух, который висит в помещении вокзала, когда туда входит Этторе, насыщен старой пылью и резкими парами, едким запахом, от которого у Хирут текут слезы. Хирут опускает крышку коробки, прижимает коробку к коленям. Она засовывает письмо себе под платье. Она чувствует, как уголок конверта, смягченный временем, прикасается к ее груди, словно опасливый палец. Она должна отдать ему все. Она хотела избавиться от всех воспоминаний о нем и том времени, но она понимает ценность этого письма, и пусть она не знает значения этих слов, она теперь научилась расшифровывать движение руки: ее скованность или размашистую открытость, ее щедрость или себялюбие. Она видела мелкий идеальный почерк, все слова, втиснутые на одну страницу, и представляет себе прижимистого, строгого отца: ее отца с его собственными четкими черточками на Вуджигре, ровностью ряда из пяти отметин, представляет симметрию всего этого.

Она понимает, что такое это письмо, а потому знает, что Этторе не имеет на него прав из-за всего, что они потеряли после его вторжения в ее страну, из-за всего, что потеряла она, потому что она вор, и ей пришлось брать, чтобы исправить неестественную несправедливость. Потому что Астер была права: девочки вроде нее рождались, чтобы приспосабливаться к миру, который не был создан для того, чтобы ей угождать. Потому что некоторые рождаются, чтобы владеть вещами, а другие — для того, чтобы держать эти вещи в предназначенных им местах. Хирут делает глубокий вдох, ставит коробку на пол, расправляет письмо, прижатое к коже, поправляет платье, чтобы как можно лучше спрятать шрам. Потом она ждет.

Этторе распахивает дверь и останавливается, шарит глазами, окутанный умирающим вечерним светом. Он постарел и поизносился, его лицо бороздят морщины прожитых лет и забот, и Хирут могла бы проникнуться к нему сочувствием, могла бы понять, как время неизбывно оставляет свои следы на теле, но она видит, что он стоит прямо, он не забыл военную осанку, словно у него на плече до сих пор висят винтовка и камера. И в этот момент она точно знает, что он не получит письма.

Хирут поворачивается, не понимая, почему ее трясет.

Хирут встает, когда Этторе входит в эту дверь: его плечи чуть приподняты памятью о камере, она видит, что ему хватило ума не брать с собой этот инструмент. Несколько мгновений ей приходится ощупывать себя, чтобы убедиться, что платье все еще на ней, что она не обнаженная стоит перед ним, дрожа от ненависти и унижения под приказы Фучелли, Еще раз, soldato, еще одну фотографию.

Хирут распрямляется. Она поднимает подбородок и смотрит на Этторе, а он замирает и смотрит на нее, узнавание и стыд пронзают свет и полутьму, сужают пространство между ними. А когда он, нервничая и смущаясь, делает шаг в ее направлении, Хирут отдает ему честь.

Он останавливается, чуть не падает, и между ними появляется долина, над которой поднимается пороховой дым, и они оба задыхаются в нем, но он тут же продолжает движение, словно ожидал этого, готовился к такой встрече с тех пор, как они в последний раз видели друг друга на поле боя. Этторе идет к ней так, словно между ними лежит тропа прощения, словно годы стерли шрамы, фотографии и историю, словно эта рука, протянутая, чтобы пожать руку Хирут, способна воскресить мертвых и вернуть все украденное.

Он надеется на сочувствие, она это видит сквозь дымку старых сражений и неземную тишину. Он надеется, что прошедшие годы не ожесточили ее ярости. Он надеется, что подойдет к ней так, словно никогда не носил военную форму, будто он не придал своему телу ее очертаний. Вот истина, которую он хочет игнорировать: то, что выковано в памяти, проникает в кости и мышцы. Оно всегда будет с нами и последует за нами в могилу.

Этторе приходится оглядеться, чтобы убедиться, что Сеифу здесь нет, когда Хирут встает и отдает ему честь. Он чувствует непроходящее давление на свою спину, лезвие ножа вонзается между лезвий его лопаток. Потому что, когда она встает и отдает ему честь на эфиопский манер, ему кажется, что он видит ее лицо, искаженное ненавистью и отвращением, прежде чем на нем появляется нечто другое, не поддающееся описанию, признание чего-то, находящегося за его плечом. Если бы он взял с собой камеру, то он мог бы запечатлеть это лицо, чтобы вглядеться в него позднее. Он видит коробку рядом с ее ногами, ту самую, с его письмами и старыми фотографиями, ту самую, где наверняка находится последнее письмо от его отца, которое, как он надеется — знает — она, вероятно, взяла во время атаки вместе с той ее жуткой фотографией.