Читаем Трумпельдор полностью

Теперь пора ввести в наш рассказ еще одного персонажа. Это не еврей, а поляк. С конца XVIII века борьба Польши за свободу представляла собой картину величественную. Там не было недостатка в отваге, но наблюдался явный недостаток рационального мышления. В войнах XIX века все враги России, от Наполеона до Шамиля[24] имели поляков в своих рядах. Но удачный момент всегда упускался, никогда не умели рассчитать время, не умели организоваться, да и обстановка не благоприятствовала. Не было у поляков тыла — Пруссия (будущая Германия) и Австрия (будущая Австро-Венгрия) тоже отхватили куски Польши и помогали России против поляков, а сочувствовавшие Франция и Англия были далеко. «Самозабвенные польские восстания» (выражение Солженицына) терпели неудачи, и на поляков обрушивались репрессии, но несокрушим был их дух. «Еще Польша не погибла, коль живы мы сами!» (Сравните: «И пока жив еще хоть один еврей — жива будет наша надежда», — это строки из сионистского гимна «Надежда» — «Атиква». Высказывалось предположение, что сходство не случайное — Нафтали Герц Инбер, автор «Атиквы», был родом из польско-украинско-еврейской Галиции, о которой речь ещё пойдет).

А поляки, проиграв очередное восстание, уже думали о следующем.

У начала той борьбы стоял Т. Костюшко. Памятник ему стоит в Вашингтоне. Ибо прежде, чем стать польским героем, он сражался за независимость США. Это был человек редких моральных качеств. В Польше он оставил добрую память у евреев (в его армии был даже еврейский полк). В Америке он оставил добрую память у негров. Ибо все свое американское имущество (а его хорошо наградили за участие в Войне за независимость) он завещал на выкуп негритянских детей из рабства и на их профессиональное обучение. И умеренные, прагматичные негритянские лидеры конца XIX века брали его за образец. За образец его брали и в Польше, но его благородства, увы, не унаследовали. Плохо относились поляки к евреям, и чем дальше — тем хуже. Были исключения, но они не опровергали правила. «Я всю жизнь старалась достичь дружбы между вашим народом и моим, да так и не преуспела», — сказала уже пожилая польская писательница Ожешко молодому Жаботинскому.

После этого вступления я представляю нового персонажа, Юзефа (Иосифа) Пилсудского. Он потребуется нам и для этой сказки, и для следующей. Он был одним из самых знаменитых людей первой трети XX века. Выходец из знатной, но небогатой польско-литовской семьи. До 19 лет мы не находим в его биографии ничего примечательного. Кончил гимназию в Вильно.

Вот в гимназиях-то и узнавали польские дети того поколения, что такое русификация. Давно миновали годы, когда русский император полагался в польских делах на пряник. Теперь ставку делали на кнут. Много лет спустя, находясь на вершине мировой славы, Пилсудский, уже пожилой господин, написал книгу «1920 год». (О своей победе над Тухачевским под Варшавой. Поляки называли эту битву «чудо на Висле»). И в той книге он вспоминал свою детскую обиду, когда в виленской гимназии польским ученикам, составлявшим большинство гимназистов, запрещали говорить по-польски, даже между собой. Крепко его это в свое время задело. Не тут ли кроется ответ на горькие жалобы Деникина, что Пилсудский ему в 1919 году не помог?