Аборигены, когда рисуют на песке Песенную Тропу, обычно чертят ряд линий с кружочками посередине. Сама линия изображает отрезок пути Предка (как правило, сколько он прошел за день). Каждый кружок – это остановка, родник или одна из стоянок Предка. Но эту историю, историю про Большого Летуна, я никак не мог постигнуть.

Начиналось все с нескольких прямых взмахов; затем возник лабиринт с прямыми углами, который завершался рядом волнистых линий. Заканчивая чертить очередной отрезок, Джошуа выкрикивал по-английски рефрен: «Хо! Хо! У них там деньги!»

Наверное, в то утро я был настоящим тугодумом: очень долго не мог взять в толк, что это Сновидение «Куантас». Однажды Джошуа летал в Лондон. Лабиринт изображал лондонский аэропорт (зал прибытия, медпункт, иммиграционный отдел, таможня), а потом поездку в город на метро. Волнистые линии передавали вилянье и повороты такси, которое везло его от станции метро до гостиницы.

В Лондоне Джошуа осмотрел все привычные достопримечательности – Тауэр, смену караула и так далее, – однако конечным пунктом его путешествия был Амстердам.

Идеограмма, изображавшая Амстердам, оказалась еще сложнее. Круг, вокруг него – четыре круга поменьше, а от каждого из этих кругов отходили провода к прямоугольной коробке.

Наконец очень медленно до меня стало доходить, что это нечто вроде конференции, круглого стола, где Джошуа был одним из четырех участников. Остальными участниками были: «белый отец», «худой, красный» и «черный, толстый» (по часовой стрелке).

Я спросил, что это за провода – не микрофонные ли кабели? Джошуа энергично замотал головой. Про микрофоны он все знал. Микрофоны там тоже были – на столе.

– Нет! Нет! – прокричал он и показал пальцами на свои виски.

– Значит, электроды или что-то в этом роде?

– Ага! Дошло! – рассмеялся он.

Картина (уж не знаю, насколько верная), которую я составил себе из кусочков, воссоздавала научный эксперимент, во время которого абориген пел о своем Сновидении, католический монах пел григорианские хоралы, тибетский лама – свои мантры, а африканец – что-то свое. Все четверо пели до одурения, чтобы проверить, какое воздействие оказывают различные песенные стили на участки мозга, отвечающие за ритм.

Теперь, оглядываясь на этот эпизод своего прошлого, Джошуа так потешался над ним, что от смеха держался за живот.

Я тоже смеялся.

Так мы хохотали до одури, а потом еще долго валялись на песке, приходя в себя.

Обессилев от смеха, я едва поднялся на ноги. Поблагодарил Джошуа и попрощался с ним.

Он усмехнулся.

– Не можешь купить мне выпивки? – пророкотал он с джон-уэйновским выговором.

– В Каллене не могу, – ответил я.

<p>30</p>

Аркадий вернулся под вечер, усталый и встревоженный. Принял душ, записал что-то в блокнот и растянулся на койке. Визит к Титусу прошел неудачно. Хотя нет. С самим Титусом они пообщались вполне по-дружески, но Титус рассказал ему удручающую историю.

Отец Титуса был пинтупи, мать – лоритья. Ему было сорок восемь или сорок семь лет. Родился неподалеку от своей теперешней лачуги, но году в 1942-м его родители, поддавшись на соблазны белого человека – джем, чай и муку – вышли из пустыни и нашли приют в лютеранской миссии на реке Хорн. Пасторы разглядели в Титусе ребенка с выдающимися умственными способностями и взялись за его обучение.

Вплоть до 1950-х годов лютеране заправляли своими школами в духе прусских учебных заведений – и Титус оказался идеальным учеником. От его школьных лет сохранились фотографии, на которых он сидит за партой: ровный пробор, серые фланелевые шорты, вычищенные слюной ботинки. Он бегло заговорил по-английски и по-немецки. Выучился счету. Овладел всевозможными техническими навыками. Однажды, будучи молодым проповедником (без духовного сана), ошеломил своих учителей произнесенной по-немецки речью о теологических последствиях Вормсского эдикта[48].

Чтобы быть в курсе современной жизни, он дважды в год, в июне и в ноябре, надевал двубортный костюм, отправлялся на поезде в Аделаиду и проводил там несколько недель. В Публичной библиотеке он читал старые номера «Scientific American»[49]. Однажды он целый год изучал нефтехимическую технологию.

Был и другой Титус – ультраконсервативный песенник, живший полуголым со своими иждивенцами и собаками. Он охотился с копьем и никогда – с ружьем, говорил на шести или семи туземных языках и славился по всей Западной пустыне своими толкованиями племенных законов.

Выдержка, необходимая для успешного исполнения обеих ролей, служила доказательством – если кому-либо требовались доказательства – невероятной жизненной энергии Титуса.

Он приветствовал закон о земельном праве как дарованную его народу возможность вернуться к родной земле – и как единственную надежду на избавление от алкоголизма. Деятельность добывающих компаний Титус ненавидел.