Читаем Тропик Змеев полностью

Его мать принадлежала к одной из семей сагао, традиционным занятием которой было ремесло гриота. Родовое имя этой семьи мне неизвестно по сей день: Фадж Раванго так и не открыл его нам. Несмотря на матрилинейный уклад, принятый среди сагао, народ матери не принял его – по всей вероятности, из отвращения к мулинской крови, – и потому на родство с ним он не претендовал. Думаю, отчуждение послужило причиной его ухода в лес. Но остаться там он отказался и, вернувшись в Байембе, заявил о своем праве на образование – недостаточное, чтобы стать гриотом, но обеспечившее ему должность на государственной службе. Благодаря этому он и познакомился с нами.

Какой династии служила семья его матери? Знаю одно: не королевской. Как он получил свое имя – не мулинское и не сагаосское? Много позже я выяснила, что имя это принадлежит маури – народности, обитающей у северных границ джунглей и родственной мулинцам. Всю его историю я собирала по кусочкам и никогда не слышала целиком. Он не принадлежал всецело ни к одному из двух миров, но, видимо, наше себе место между ними, и именно это, а вовсе не прошлое, определяло его личность.

Конечно, к этому суждению я пришла позже. Ну, а в то время эти кусочки разжигали во мне безумное любопытство. И в день, когда к нам на поляну вышла группа из пяти мулинцев – двоих мужчин, старухи и двух подростков, мы подумали, что узнали о Фадже Раванго нечто новое.

Гостей мы услышали задолго до их появления. Соблюдать тишину, идя через Зеленый Ад, ни к чему: местные животные склонны нападать на тех, кто движется бесшумно. Мулинцы на ходу поют и громко топают, словно их куда больше, чем есть, и таким образом отпугивают зверей, которые могли бы причинить им вред. Поэтому, появившись из-за деревьев, они не застали нас врасплох.

Все они были одеты так же, как и Фадж Раванго, – в короткие полосы лубяной ткани, называемой «тапа». Больше на них, не считая немногих украшений, не было ничего. Старуха, как и мужчины, ходила с обнаженной грудью. Поначалу это зрелище меня не на шутку шокировало, но вскоре сделалось обыденным. (Нагота, как выяснилось, очень скоро становится скучной банальностью, если воспринимать ее без возмущения.) На нас они взирали с нескрываемым любопытством и с интересом выслушали объяснения Фаджа Раванго, зачем мы здесь.

Филологи говорят, что некогда существовал мулинский язык, не принадлежавший к языковой семье сахимби и сохранившийся до наших дней только в мулинских песнях и сказаниях. На смену ему пришел другой, ведущий происхождение от языка селян-маури, родственного йембийскому и прочим сахимбийским языкам, распространенным в этом регионе, и это трагичное во всех иных отношениях событие обернулось для нас настоящей удачей. Посему, хоть я и понимала Фаджа Раванго с великим трудом, освоить этот новый язык оказалось несложно – примерно как овладеть чиаворским, зная тьессинский. Опираясь на общую основу, я смогла быстро расширить словарный запас (правда, грамматика потребовала больше времени). Для человека вроде меня, обладающего весьма средними способностями к языкам, такое преимущество было бесценным.

Благодаря этому я смогла разобрать, что Фадж Раванго приветствовал двоих взрослых мужчин, как «братьев», а старуху – как «мать».

– Но ведь он говорил, что его мать – селянка, – недоуменно шепнула мне Натали.

– Возможно, это просто почтительное обращение, – шепотом ответила я. – Но вот мужчины… Мистер Уикер, вы его понимаете? Похоже, он действительно хочет сказать, что в родстве с ними.

Мистер Уикер отмахнулся, призывая нас помолчать, прислушался и кивнул.

– Да, и поэтому хочет присоединиться к их стоянке. Потому что он – их брат. Возможно, только наполовину – с виду они не слишком похожи.

В самом деле, сходства между ними практически не было – кроме самого простого, обусловленного общим наследием. Фадж Раванго указал пришедшим на наш лагерь, и это будто послужило сигналом: один из мужчин и оба подростка принялись шарить повсюду, осматривая наши палатки и снаряжение. Один из мальчишек подошел к нам и о чем-то спросил, но вопроса я понять не смогла.

– Ваши имена, – пояснил Фадж Раванго.

Мы послушно назвались, и это вызвало немалое веселье с обеих сторон: мулинцам оказалось так же трудно произнести наши имена, как нам – их. Старуху звали Апуэсисо, мужчин – Натчекаву и Эгуамиче, а подростков – Кисамилева и Валакпара.

Того, что подошел к нам, звали Кисамилевой; вскоре его взгляд упал на блокнот в моих руках. Он протянул к нему руку в манере столь повелительной, что я невольно возмутилась до глубины души, но, помня о том, что говорил Фадж Раванго о собственности, отдала блокнот. Но не без опасений: этот блокнот был почти чист, не из тех, что содержали данные, полученные в саванне, однако в нем имелся рисунок и описание стрекодрака, а также заметки о менее запоминающихся существах. Терять все это не хотелось.