Читаем Троянский конь полностью

— Быть может, за хребтом Кавказа появятся два-три рассказа…

Р. без улыбки пробормотал:

— Которые не пропадут во глубине сибирских руд. Надо понять, что там происходит.

И через несколько дней улетел.

То время, которое он отсутствовал, запомнилось мне своей переполненностью. Не оттого, что происходило много действительно важных событий, круто переменивших жизнь и облик целого материка. Советский двадцатый век приучил и к катастрофам и к переворотам. Даже относительно мирные, внешне стабильные периоды не были такими по сути. Будто исходно заряжены тайной грозой и тайной угрозой.

Но в те недели я жил насыщеннее и напряженнее, чем когда-либо, я был по-настоящему счастлив. Впервые нас было не трое, а двое, триада превратилась в дуэт. Общались мы с Вероникой часто — то ли ей скучно было одной, то ли со мною ей было уютно. Я ощущал себя не собеседником, не спутником, не добрым товарищем, а истинно близким ей человеком.

И вот в закатный сиреневый час волна накрыла меня с головой, не удержался и исповедался — сказал ей, что окончательно понял: я полюбил ее бесповоротно, той сокрушительной лютой любовью, которая не оставляет надежды, не оставляет хотя бы соломинки, хоть мысли о возможном спасенье.

Она помолчала. Потом сказала:

— Спасибо. Я об этом догадывалась. Тем более я должна быть честна. Я стала женщиной вашего друга.

Когда ко мне вернулась способность произнести хотя бы словечко, я только пробормотал:

— Давно?

Помедлив, она сказала:

— С месяц.

Я мужественно сохранял лицо:

— Да, это срок. Совсем недолго осталось до серебряной свадьбы.

Она покраснела, потом обронила:

— Так далеко я не загадываю. Наш друг, как известно, непредсказуем.

Потом усмехнулась:

— Вы согласитесь, что у меня были все основания считать его поездку на родину, по крайней мере, несвоевременной.

Я выдержал марку. Я улыбнулся. И виновато развел руками:

— Я тихоход. И всегда опаздываю. Привык уже: никогда не оказываюсь в нужное время в нужном месте.

В сущности Р. не столько писатель, сколько игрок. Игрок со словом. Хотя безусловно — игрок удачливый. Но все удачи идут от слуха, а не от той непонятной искры, которая вдруг тебя опаляет.

Отлично помню, как он поучал меня: “Ты должен чувствовать уровни смыслов, определяемые фонетикой. Прислушайся, например, к слову “ветер”. Что оно значит? Движение воздуха. Не больше того. А слово “ветр”? Совсем другое. В нем есть величие. Судьба, история и стихия”.

Биллиардист. Всего и заботы, чтоб слово, как шар, вошло бы в лузу.

Ночи мои стали мутными, вязкими, в пространстве перемещаются тягостно, словно уставшие старые клячи, навьюченные избыточным грузом. Все чаще забрасываю вопросами необъяснимого человека, которого по своей опрометчивости я сделал своим обреченным замыслом, героем романа, который останется, по всей вероятности, ненаписанным.

Зачем он выстраивал так одержимо заведомо непосильную жизнь, похожую на схиму, на постриг? Зачем он избрал свое кочевое, бездомное, странническое существование? Зачем не завел своего угла, всегда приживал, везде постоялец? Зачем взвалил на себя крест девственника, зачем метался из города в город, нигде не находя себе места? И что же так яростно жгло его душу, так беспощадно терзало разум?

Мое затянувшееся общение с этим таинственным страстотерпцем, естественно, не могло не сказаться. Характер мой был ущербен с младенчества, теперь он стал просто невыносимым, и в первую очередь для меня. Я делался с каждым днем все несносней, я трудно ладил с самим собой. Мои почти ежедневные записи были все путаней и беспорядочней. Случалось, я сам, когда их перечитывал, с немалым трудом восстанавливал смысл.

Я словно хотел до него достучаться, я будто просил его: отзовись! Хоть оглянись, хоть подай мне знак. Поверь, я не стану тебя допрашивать, любил ли ты тех, кто был с тобой рядом, как часто являлась в твоих изнурительных, загадочных снах покойница панночка, мне нужен один твой ответный взгляд. Ведь был же ты засланным казачком в почти замороженном сердце империи, троянским конем, который Миргород оставил на главном ее проспекте!

О, разумеется, все мы вышли из этой украденной шинели, сорванной с плеч твоего Башмачкина, но, бог мой, как непомерно громадна, как грозно пустынна, непреодолима дистанция меж ним и тобою, завоевавшим Санкт-Петербург! Еще длиннее и беспощаднее, чем путь от этой печальной притчи до книги, ставшей твоим завещанием.

Теперь послушай, что я скажу: я не хочу твоего сострадания.

Поприщин. Поприщин мечтал о поприще. Поэтому он и обезумел. Вот и еще одна издевательская фонетическая игра в духе Р. Если бы он меня подслушал, то был бы наверняка доволен. Сказал бы, удовлетворенно посмеиваясь, перебирая слова, как четки, в ленивой ориентальной манере: “Ну вот — ты в себе его обнаружил. То, что и требовалось доказать”.