– От источника проведен подземный акведук[40] – это такой небольшой канал, глиняная труба, точнее – десятки соединенных между собою труб. По ним вода из горячего ключа течет во дворец. По пути она, конечно, охлаждается, но не так сильно – глина хорошо сохраняет тепло. В бассейне есть отверстие для стока воды, так что она все время обновляется. И она всегда теплая. Мои сыновья до сих пор обожают здесь купаться, как любили это делать, когда были маленькими... Троил, что ты делашь?!

– Подтверждаю твои слова, матушка! – закричал мальчик и, как был, в праздничном, белом с красной оторочкой хитоне, в сандалиях, кинулся в воду.

– Вот сумасшедший мальчишка! – закричала царица, кажется, по-настоящему рассердившись. – Ты что же это позоришь нас при нашем госте?!

– Я ничего плохого не делаю! – отозвался юный озорник, барахтаясь посреди бассейна. – Разве это позор, матушка, что твои сыновья любят чистоту? Уф! Поликсена, что ты стоишь? Иди ко мне! Можно подумать, ты сюда никогда не ныряла!

– Отстань от меня! – воскликнула царевна, краснея. – Только этого мне и не хватало... Скачешь в воду, как лягушка, да еще в одежде!

– А где ты видела одетых лягушек, сестра?! – завопил Троил и брызнул в девочку пригоршней воды.

– Хватит! – теперь Гекуба говорила, не повышая голоса, но так строго, что у шалуна сразу пропала охота продолжать свои выходки. – Живо вылезай и ступай переодеваться. Ты понял?

– Да, мама, прости!

Троил выбрался из бассейна и, оставляя на полу лужи и ручейки, убежал в один из отходивших от зала коридоров.

– Странно! – тихо проговорил, между тем Полит. – Троилу скоро шестнадцать. Он вырос во время войны. И именно он из всех нас самый смешливый и озорной. Я не могу этого понять...

– Что тут непонятного, Полит? – пожала плечами царица. – Он такой не потому, что война, а просто потому, что он такой. Такого я родила.

И, посмотрев на Ахилла, добавила:

– Они все разные. Все мои сыновья. Их ведь было куда больше! Но чем-то они друг на друга похожи. Только Парис не похож на них всех...

Произнеся эти невольно вырвавшиеся слова, она поспешно поправила на голове покрывало и своим скорым шагом, легким и твердым одновременно, пошла к выходу из зала.

Глава 5

Верхнее здание храма Астарты, пустое, темное, строгое, вызывало ощущение неразрешенного вопроса. Здесь имелось некое подобие алтаря, но его девственная чистота сразу наводила на мысль о подлоге, о каком-то искусственном изображении вместо алтаря подлинного.

Так оно и было. В настоящий храм Астарты вела длинная каменная лестница, которая начиналась за ложным алтарем. Она спускалась вниз и вниз и завершалась узким порталом, за которым открывалось низкое, но просторное помещение. Его освещало не меньше сотни бронзовых светильников. Трепещущий свет отражался в черном мраморе стен и пола, тонул в таинственных нишах, где тускло обрисовывались непонятные статуи – то ли людей, то ли животных. Главная статуя храма – фигура Астарты, смутно проступала позади высокого алтаря. Ее руки до локтей были обвиты змеями, которых она держала за шеи, по две в каждой руке. Еще одна змея свисала с шеи мрачной богини, и ее разверстая пасть зияла над самым алтарем, так что в неверном свете казалось, будто капли яда сочатся на жертвенный камень. Опущенное лицо бронзовой Астарты, близко посаженные глаза, уставленные в одну точку, – все вызывало трепет, наполняя душу страхом.

Шаги отдавались от сводов и стен храма глухо, но многократно, будто шел не один человек. По мере приближения к алтарю звук шагов становился четче, и иллюзия пропадала.

Вошедший – высокий мужчина, закутанный в длинный плащ, остановился, не дойдя до алтаря шагов двадцать и не крикнул, а негромко позвал:

– Лаокоон!

Казалось, его зов нельзя было услышать и в десятке локтей. Однако в темной нише позади статуи произошло какое-то движение, мелькнул свет, и из невидимой двери показалась фигура человека. Светильник в его высоко поднятой руке освещал контуры сильного мужского тела, задрапированного темно-синей хламидой. Из тьмы все яснее проступало лицо жреца – резкое, спокойное, со сросшимися черными бровями и глубоко посаженными темными глазами. Недлинная борода обрамляла это лицо, поблескивая густой проседью, красиво подчеркивая мягкую смуглоту щек.

Жрец Астарты медленно обошел статую. Он всматривался в полумрак, не желая ошибиться: слух уже подсказал ему, кто произнес его имя, но он хотел увериться, что не ослышался. Наконец, его губы раздвинулись в улыбку.

– Да будет мир в твоей душе, царевич Парис! Чего ты хочешь от богини?