Читаем Трое полностью

Трое

Елена Генриховна Гуро , Алексей Елисеевич Крученых , Велимир Хлебников

Нора, моя Белоснежка,Нора, мой снежный цветик,Мой облачный барашек.Ох ты, снежная королева,Облачное руно,Нежное перышко,Ты, горный эдельвейс,Нора, моя мерцающая волна,Нора, мой сладко мерцающий сон!..Ах, строгая Королева, не казни меня,Не присуждай меня к смерти!Мое снежное облако,Моя снежная сказка,Эдельвейс с горыМного милее тебя!

Моему брату

Помолись за меня – ты,Тебе открыто небо.Ты любил маленьких птичекИ умер, замученный людьми.Помолись обо мне, тебе позволено,чтоб меня простили.Ты в своей жизни не виновен в том –в чем виновна я.Ты можешь спасти меня.Помолись обо мне.. . . . . . . . . . Как рано мне приходится не спать, оттого, что я печалюсь.Также я думаю о тех,кто на свете в чудаках,кто за это в обиде у людей,позасунуты в уголках – озябшие без ласки,плетут неумелую жизнь, будто бредутдлинной дорогой без тепла.Загляделись в чужие цветники,где насаженырозовенькие и лиловенькие цветыдля своих, для домашних.А все же их дорога ведет –идут, куда глаза глядят,я же – и этого не смогла.Я смертной чертой окружена.И не знаю, кто меня обвел.Я только слабею и зябну здесь. Как рано мне приходится не спать, оттого, что я печалюсь.

Выздоровление

Аппетит выздоровлянский,Сон, – колодцев бездонных ряд,и осязать молчание буфета и печки час за часом.Знаю, отозвали от распада те, кто любят…Вялые ноги, размягченные локти,сумерки длинные, как томление.Тяжело лежит и плоско тело,и желание слышать вслух две-трилишних строчки, – чтоб фантазию зажглитаким безумным, звучным светом…Тело вялое в постели непослушно,Жизни блеск полупонятен мозгу.И бессменный и зловещий в том же местеопять стал отблеск фонаря…. . . . . . . . . .Опять в путанице бесконечных сумерек.Бредовые сумерки,я боюсь вас.

Скрипка Пикассо

В светлой тени на мраморе трепет люстры.

В имени счастливого полустрадальца всю поднятость мучений на дощечке с золотым блеском черт выразило королевство тени нервными углами.

И длинный корпус музыканта, вырезанный втянутым жилетом, был продолжением и выгибом истомленного грифа. Изворотиком гениальным скрипки очаровано скрытое духа и страна белых стен, и настал туман белой музыки и потонувшее в мир немоты, уводящее из вещей.

Избалованный страдалец с лицом иссиня-бледным на диване, простерши измученные руки и протянув длинный подбородок к свету.

И как он, почти умирали цветы в хрустальном стакане с водой.