– Тр-р-р-р-р-р-р! – мгновенно ответил Разуваев, бросая меня и кувыркаясь вправо. – Гранату – за ворота!

Я больно шмякнулся на булыжник, поймал мечущимся взором зияющий в отблесках пламени воротный проем и швырнул туда гранату, зажатую в правой руке.

– Буххх!!!

И тут же, эхом, хлопок послабее и раскатистый грохот:

– Пухх-бабах!

Похоже, что-то сдетонировало. А четырех секунд не было: бросал недалеко, рвануло сразу, как упала – над головой ощутимо свистнули осколки. Граната мгновенного действия, что ли?!

На улице, за воротами, кто-то надсадно заорал. Разуваев выпустил две короткие очереди в темный проем, вскочил, рывком поднял меня с пола и рявкнул в ухо:

– Гранату к дому. Подальше!

Я с разворота швырнул гранату в сторону крыльца, с которого к нам уже стекали люди-тени, и маленько сплоховал, не докрутил корпус, да еще бросал левой рукой – недалеко получилось.

– Граната! – заорал Разуваев, хватая меня под локоть и волоча к воротам. – Шевелись…

Люди-тени на крик отреагировали: краем глаза я успел заметить, что три силуэта пружинами прянули в стороны и припали к земле.

– Ходу! – прикрикнул Разуваев, вжимая голову в плечи и толкая меня перед собой. – Нн-но, мертвая!

– Буххх!

– Бл…!!! Я ж сказал – подальше!

Мы маленько не успели за забор: были еще в воротах, сзади прилетело и досталось обоим – мне в левое плечо и ногу, Разуваеву, по-моему, побольше – он сзади был, все принял на себя.

– Ходу, ходу, ходу! – яростно шипел Разуваев, прихрамывая и продолжая толкать меня перед собой, мы бежали к лесу, полоса которого чернела совсем рядом – в сотне метров.

– А может, машину…

– Какая, в ж…, машина?! Давай, родной, давай!

То ли штурмовики не успели прийти в себя после моей гранаты, то ли не сориентировались, куда мы подались, но никто в усадьбе не орал, не стрелял нам в спину, пули не свистели над головой: спустя несколько секунд мы проломились через кусты, окаймлявшие опушку, и оказались в лесу.

Оторвались…

Глава 8

Сергей Кочергин

Писать про горе – тяжелая и неблагодарная работа. Дело в том, что каждый человек, независимо от степени воспитанности и добросердечности, в первую очередь – явно выраженная индивидуальность и обособленная личность, замкнутая на себя, своих близких и своих ценностях. А горе – это очень индивидуальное и глубоко личное понятие.

Вот, например, узнал я о том, что тутси с хуту устроили резню, в результате чего погибло что-то около двух миллионов человек. Это ведь не пять веков назад, а буквально в наши дни… Реакция? Боже мой, ну что за невыносимая жестокость, это какая же жуткая трагедия, как так можно… Так, а во сколько там у меня тренировка? Не опоздать бы…

Нет, я не черствый сухарь, не бездушная скотина – просто эта страшная резня случилась где-то далеко, вне моей системы координат, и ни меня лично, ни моих близких не коснулась.

Вот точно так же реагируют на ваше персональное горе все, кого это не касается лично. Безусловно, они вам посочувствуют, скорчат сострадательную гримасу, украдкой глянут на часы и при первой удобной возможности пойдут заниматься своими делами.

Никаких обвинений в бездушии, никаких претензий – просто так устроен человек, он пропускает все происходящее в мире через фильтр своего личностного восприятия. Если где-то на другом континенте будут воевать не тутси и хуту, а два миллиона моих соплеменников, я буду волноваться и следить за событиями. Если среди этих двух миллионов будут мои знакомые и приятели, волноваться буду вдвойне, а скажи мне кто, что я могу поехать туда, чтобы как-то им помочь, – наверное, поеду. Оценю ситуацию: мое участие реально поможет или это будет бестолковая авантюра, без всякой поддержки? Если авантюра – прежде крепко подумаю. Ну а ежели там не дай бог окажутся мои близкие – без всяких предложений и оценки все брошу и сломя голову помчусь на помощь. И плевать, что авантюра и могу глупо погибнуть, – это МОЕ, и баста.

Однако там воюют тутси и хуту. Поэтому я, безусловно, возмущен до глубины души таким варварством и разделяю всеобщее горе, но… для меня сейчас важнее вечерняя тренировка.

Резюме: человек по сути своей – эгоист. А тот, кто будет утверждать обратное, – демагог и ханжа.

Вот я теперь и думаю: а оно вам надо? Зачем описывать в подробностях, как по-звериному выла Лиза, буквально впав в безумие и неловко пытаясь скованными руками закрыть зияющие раны мертвого Ростовского, – как будто это могло ему как-то помочь? Как бил башкой в стену Петрушин, по-бабьи причитая: бл…, ну что ж ты так, чучело ты х…, всего-то на полсекунды не успел… А что вам, лично вам, даст детально выписанная сцена, когда уже потом, несколько позже, мать Ростовского – интеллигентная, воспитанная дама – вцепилась в лицо Иванова и страшно кричала, пытаясь выцарапать глаза нашему вождю, взявшему у нее живого, здорового сына-красавца и вернувшего труп?!