Читаем Тринити полностью

— Чтобы не засветить пленку, — помог ему обрести знания Забелин.

— Тебе мало? Может, добавить? Пошляк! — спокойно сказала Татьяна Забелину.

Забелин притих и прижался к биологичке Лене.

— Зато у Мишиной дамы уши, как уши, — сказал Реша, чтобы отвлечь Татьяну от Забелина.

— Какие уши? — не врубилась Татьяна.

Парни захихикали.

— Обыкновенные, — пожал плечами Реша, и все парни просто заржали.

Цимус и юмор этой вставки про уши был в том, что во имя сокрытия своей нарождающейся озабоченности дымящийся Гриншпон, который даже при чаепитии оттопыривал мизинец, придал слову «уши» параллельный смысл. Он стал называть «ушами» женскую грудь, чтобы в смешанных компаниях запросто и без всякого стеснения обсуждать размеры и формы вторичных прелестей. Поэтому в присутственных разговорах стали, откуда ни возьмись, появляться «ушастые» девушки, или те, у которых «ушки на макушке» или «торчком», или те, у кого «уши, как у слона», а то и наоборот, скрывают собой полную глухоту, как, например, у Алешиной. В этом плоском случае применялась формулировка — «ей медведь на ухо наступил» или вместо всего, как при диабете заменитель сахара, шел заменитель ушей — «ушные раковины». Крайние проявления природы, как, например, у Татьяны, величались «ушатами». «И выплеснула на него ушат нежности…» В таком контексте совершенно диаметрально выворачивались выражения «рот до ушей», «ну, что, девочки, сидите, уши развесили?» и «есть у меня одна вислоухая товарка». А выражение «надрать уши в честь дня рождения» даже у самого изобретателя образа вызывало краску на лице. «Ухажером» в соответствии с замыслом становился охотник до клубнички. Согласно понятийно-словесным фокусам Гриншпона гинекологи превращались в отоларингологов или, по-русски, в «ухо, горло, нос». Но любой умник мог возразить: при чем здесь нос! Лифчики превращались не в наперсники, как в общежитиях некоторых гуманитарных вузов, а в наушники, как и положено в техническом учебном заведении. Диагноз «и ухом не повела» стал обозначать полный пролет интересанта при попытке вызвать у контрагента хоть какую-то ответную реакцию на любовный выпад. А выражение «прядать ушами» даже в самые патетические моменты своей жизни Гриншпон считал пошлым. Если человек мог запросто пользоваться этим словарем, про него Гриншпон говорил, что с ним можно и в разведку, то есть по девушкам.

— Главное, ушам воли не давать, чтобы твой личный бизнес не стал подюбочным, а при чем здесь возраст, непонятно, — сказал Решетов, чтобы сбить затянувшийся мужской хохот, возникший самопроизвольно в мужском секторе от «ушных» параллелей.

Из темноты, словно две тени одного отца Гамлета, выплыли отдыхающие без дитяти Мурат с Нинелью. Разомкнув как по команде руки, они присели на секундочку для приличия по разные стороны сваленного в кучу хвороста и тут же намылились скрыться в палатке психологической разгрузки.

— Стоп! — тормознул Мурата Артамонов и снял с его башки фуражку-аэродром. — В постель, понимаете ли, генацвали, в кепочке не ложатся!

Мурат молча расстался с аэродромом и занырнул в палатку вслед за Нинелью. Поначалу оттуда слышалось, как он сдержанно сглатывает слюну, а Нинель стеснительно отнекивается. Потом молодые забыли напрочь про окружение, и все их охи да вздохи пришлось глушить покашливанием и поперхиванием. Вскоре для смазывания впечатления и этого было уже недостаточно, и тогда Реша в качестве глушилки выставил у входа в их палатку включенный на всю громкость транзистор.

— Вот тебе и пожалуйста, — сказал он, — не успели девочку облатать, как сразу за мальчика принялись.

Туман был непрогляден и все ближе придвигался к костру. Палатки стояли в плотной белой завесе, как в Сандунах. Человечество стало отбывать ко сну.

Решетов, лежа на чехлах от байдарок, долго смотрел в небо и даже не пытался уснуть. Он был спокоен за утро. В ходе гулянки ему удалось скрыть в потаенных местах несколько бутылок пива, чтобы не бежать поутру за зельеобразной жидкостью в соседнюю деревню.

Но он не знал, что следом за ним по всем его схронам шел Мат. Когда Реша прятал похмельные дела под угол палатки, за кучей хвороста и еще кое-где, Мат внимательно сек. Реша прятал, а Мат тут же доставал и выпивал.

Туман, как табун праздничных коней, всю ночь брел вдоль реки. Под утро, перед самой точкой росы, он остановился, словно на прощание, погустел и стал совершенно млечным. Когда от предутреннего холода сонные путешественники уже начали вылезать из палаток к костру, туман превратился в кристаллы влаги и засверкал. Дождавшись этой метаморфозы, Реша, успокоенный, отрубился.

Удивление его было ненаигранным, когда проснувшись и на ощупь обследуя тайники, он не нашел ни одной бутылки и заорал как вепрь — голова просто раскалывалась.

Но, как выяснилось, в панике проснулся не только он. Весь остальной народ тоже метался по пляжу, как тараканья колония. Очумевшие туристы, словно на пожаре, не знали, за что и в какой последовательности хвататься. Никто не понимал, что произошло.