Читаем Тринити полностью

Он сидел за рулем и старался смотреть вперед, но любопытство то и дело поворачивало его голову вправо. Перед глазами аксакала проносилась вся история девочки, насколько он был в состоянии ее отследить. Он заглянул до самого пубертатного периода и представил, как маленький комочек белка, по теории Бурята, принимает решение жить и рождается. И этот комочек — Настя. Макарон так глубоко проник в глубь ее жизни, что в ноздрях появился запах белка. Так, целыми днями и ночами, в годы учебы в университете пахло нутром от Светы. Этот запах до сих пор стоит у него в ноздрях. Теперь он понял, почему Света была притягательна — от нее пахло белком. И еще вспомнилось Макарону, что нутром всегда пахли орехи арахиса и морские водоросли планктон на Северном море у Сбышека. Нутром тянуло от Бека, когда того, сбитого машиной и почти расплющенного, терзали собаки. Теперь вот опять запахло. От Насти. Запах белка воодушевлял Владимира Сергеевича, поднимал настроение, ему хотелось жить. Его даже несколько передернуло от предвкушения будущего, которое перед ним открывается.

Он живо вообразил, как катит впереди себя бобслейные санки, в которых полулежит Настя. Она запрокидывает голову, он разбегается и разгоняет санки сильнее и сильнее. Она вновь обращает к нему лицо, а он бежит, бежит, потом вспрыгивает на задники полозьев. Они с Настей несутся под гору. Сани катятся сами, а Макарон, как бы играя, кладет ладони на ее грудь, едва обозначившуюся. Она смеется, ей по ситуации надо бы приструнить его, отстранить руки, сказать-возмутиться: что вы делаете!? Но она продолжает смеяться, и тогда он нагибается и целует ее сначала урывками, а потом плотно. Ей нравится, что человек переступил порог дозволенного моментом, и, чтобы прикрыть смущение, она смеется.

«Хорошая защита — смех», — подумал Макарон.

Тогда и я буду смеяться, решил он, буду смеяться и гладить ее всюду. Пусть это у нас будет считаться смешным. Его давно так не будоражило, он попытался определить основание, на котором повисали новые чувства и ощущения. Находил и как-то сразу забывал вдумываться и всерьез размышлять над тем, что происходит. Нет никакого желания вникать в суть. Как когда-то при виде инопланетян никто ведь никуда не побежал с докладом. Ну, прилетели и прилетели, мало ли кто вокруг летает. И провел параллель — чувствую себя молодцом. Подумаешь, новость. Правда, очень уж хорошо, словно после долгой зарядки, или хорошей пробежки, или после длительного воздержания от еды и пития. Словно после перенесенного сорокадневного поста.

Макарон отчетливо понял, что вся жизнь, по существу, и происходит на уровне белка. Ему мерещилось, ему казалось, что вот он с Настей спит и рукой чувствует влагу. Там, будто кусочек щупальца кальмара, такой упругий, живой и дальше гофр — этот неуловимый, ребристый, пульсирующий гофр. Не было у него никогда девочек. Сам он был мальчиком у одной подруги, а у него девочек не было.

Значит, я имею право, оправдывал себя Владимир Сергеевич, каждый имеет право хотя бы один раз в жизни. Я свое пока не реализовал, значит, я не развратник, не извращенец. Но ведь насколько приятнее это иметь, когда ты прожил жизнь! Отложил себе кусочек счастья на потом, чтобы со всей полнотой ощущений, а не мальчиком, у которого все идет кругом в первый раз! Он ни за что не сможет ощутить и пережить всей гаммы чувств и переживаний от такой высокой и полной целостности!

Неожиданно Владимира Сергеевича стало преследовать другое видение. Ему словно снилось, а на самом деле всего лишь представлялось, как они с Настей отправились в лес на лыжах и она там упала, сломала лыжу и повредила колено. И он нес ее через весь лес, вынес на опушку, потом притащил домой, к родителям, которых нет, а ее папа как будто — охотник. Он был бы очень доволен такими способностями Макарона — таскать на себе по лесу раненую Настю. А как Владимиру Сергеевичу хотелось упасть на снег, улечься с Настей валетом, подтянуть к себе ее розовое колено Насти и вылизать докрасна воспалившийся мениск!

— Что с вами? — спросила Настя. — Вам плохо?

— Нет, нет, все нормально, — сказал Макарон, почти не приходя в себя, поскольку продолжал видеть, как целует Настю в замороженные губы и потом снова прячет голову в ледяной тайник. — Ты не можешь представить, но в Сенате все равно не поверят.

— Чему не поверят? — спросила Настя, хотя все понимала. Ей было страшновато оттого, что она читала его думы. Края их сознания сплетались. Настолько этого было не скрыть, что и ему стало немного не по себе. Тогда он решил произвести перезахоронение мыслей: отвел разговор в сторону — на тему своего первого приезда в детский дом.

Настя тоже помнила тот его приезд. Она отчетливо понимала тогда, сидя у губернатора Макарова на коленях, что он на самом деле проникся к ней. Не как к ребенку. Она уловила его флюиды.

— Ну, что?! — сказал тогда Владимир Сергеевич в шутку на прощание. Как-нибудь возьму и приеду за тобой.

— Я буду ждать, приезжайте, — сказала Настя вполне серьезно.