Читаем Тринити полностью

— Куда уж вам мужать, — сказал директор, осмотрев Татьяну. — Это, дорогая моя девушка, и есть сплав. Окатка — одна из его составных частей. Объясняю: при выпуске древесины из запани по большой весенней воде половина бревен осталась на берегу, на мелях и пляжах. Бревна нужно стащить в реку и проэкспедировать сюда. Основные орудия труда — багор и крюк. Как их половчее держать в руках, сообразите сразу после первых мозолей. И просьба: не входите ни в какие знакомства и контакты с нашими постоянными работниками. После отсидки на зоне они находятся здесь на поселении. За эту, так сказать, опасную близость с ними наша контора будет доплачивать вам пятнадцать процентов. Ты и ты со мной, — указал директор на Фельдмана с Клинцовым после короткой вводной, — пойдем оформлять наряд-задание, а все остальные идите вон к тому сараю получать спецодежду и инструмент, я сейчас распоряжусь, указал он кивком головы на покосившийся и почерневший деревянный склад.

— Дожили! — сказала Татьяна, когда все местное и приезжее начальство скрылось в конторе. — Это ж надо! Подумать только — подлегли под Фельдмана с Клинцовым!

— Да бог с ними, пусть порезвятся, — сказал Артамонов. — Какая нам разница!

— Мы сюда приехали не о командирстве спорить, а работать, — сказал Мукин. — Покачать мышцу, то да се, выносливость разная, боди-билдинг.

— Действительно. Тем более нам нужны не командиры, а, как очень грамотно сказал директор, козлы отпущения, — расписал все как по нотам Рудик.

Пополудни катер-водомет вез свежеиспеченных сплавщиков в запань Пяткое. Катериста величали Зохер. Это только с первого взгляда казалось, что кличка состоит из двух независимых друг от друга частей. При более детальном рассмотрении оказывалось, что эта его кликуха, как шкура, была выделана целиком из простого русского имени Захар. Река, по которой катер пробирался вверх, имела необычное название — Вымь. Это был приток Вычегды, которая, в свою очередь, впадала куда-то там еще, а уж потом в Белое море.

— И за что ее так нарекли, эту Вымь? — мучился Пунктус. — Кого, интересно, она вспоила?

— Может, это не от слова «вымя», а совсем наоборот! — ляпнул Нинкин.

— Разве есть что-нибудь обратное вымени? — сморщила лоб Татьяна.

— Есть, — сказал Гриншпон, прибегнув к своей эксклюзивной аналогии. Ушные раковины.

— Пошляк! — сказала Татьяна.

— Чего только не бывает, — сказал Пунктус и перефразировал известное высказывание: — Что в вымени тебе моем?

Вялость разговора происходила от тридцатиградусной жары вокруг.

Водомет c трудом забирался в верховья. Фарватер Выми был запутан, как жизнь, — река мелела и загибалась то влево, то вправо. Солнце прыгало с берега на берег. Стоя на палубе, «дикари» любовались нависавшей над головами тайгой. От тоски Гриншпон взял гитару и запел. В непоправимой таежной тишине его голос казался святотатственным. И откуда у этих берегов, подмываемых по самому обыкновенному закону Бэра, взялось столько амфитеатральной акустики?! Гриншпон один гремел, как целый ансамбль.

Вскоре слева по борту открылась огромная многослойная полоса бревен, покоящихся частью на воде, частью на берегу.

— Это и есть запань Пяткое, — сказал катерист Зохер и стал причаливать, чтобы пришвартоваться к бонам.

Чем ближе подплывали к бонам, тем больше из-за кустов и завалов показывалось бревен. Их количество росло в геометрической прогрессии на каждый метр приближения, и поговорка «большое видится на расстоянии» постепенно сходила на нет. А когда катер ткнулся носом в боны, количество открывшихся глазу бревен стало вовсе неимоверным. Бревна просто кишели вокруг. Они были грязными, скользкими и противными. Казалось, они даже шевелились, как опарыши в своей родной среде.

— Неужели мы все это окатаем? — приуныла Татьяна, как когда-то в Меловом перед бескрайним картофельным полем. У нее снова потемнело в глазах.

— Н-да, бревен тьма-тьмущая, — согласился Фельдман.

— Мне, мля, так сказать, по первости… — надул бицепсы и трицепсы Мат, — в смысле… еп-тать, поднатужиться.

— По наряд-заданию, здесь покоится десять тысяч кубометров, — сказал Клинцов. — А на самом деле может быть и больше.

— Двести пятьдесят вагонов. По десять шаланд на брата, — быстро подсчитал Нинкин.

— Мы что, решили воплотить в жизнь принцип второй модели хозрасчета в натуральную величину? — спросил Пунктус.

— Может, в таком случае, отказаться? Или взять только часть? — предложил Клинцов. — Это действительно невозможно убрать.

— Глазки — серунки, ручки — гребунки, — высказался Усов какой-то поговоркой.

На берегу виднелись три барака.

— Ваш вон тот, крайний, — сказал катерист Зохер. — Завтра с утра к вам подъедет мастер и все объяснит.

Взревел двигатель, и Зохер был таков.

Барак состоял из двух комнат. По углам прямо на полу валялись матрацы.

— Примерно по полтора тюфяка на человека, — на глаз определил Нинкин потребительскую норму. Он всегда очень ревностно относился к обрамлению ночлегов и обставлял дело так, что ему для покоя уступали лучшее место.