Читаем Тринадцать лет пути полностью

Корабль был разбит. Это никуда не годилось. Корабль создан для того, чтобы никогда не разбиваться. Если уж случается несчастье — он взрывается, исчезает бесследно. Но корабль, разбитый, как автомобиль о столб, — это невероятно. Налетевший с моря ветер качал развалину, на пол посыпался сор и в перекорёженных недрах судна что-то заскрипело, заныло.

Не было энергии. Не было связи. Если бы капитан остался жив или кто-нибудь из механиков, — может, они что-то и придумали бы. Хотя вряд ли. Корабельный врач Павлыш придумать ничего пока не смог. Чтобы не раскисать, он запускал зонды, методично обыскивал трюмы, привёл в относительный порядок мостик и вёл корабельный журнал.

Было ещё одно дело. Главное и печальное. Анабиозные ванны. У них автономный блок питания. Температура поддерживалась на нормальном уровне. Так будет, подсчитал Павлыш, ещё два месяца. На самом экономном режиме. И всё. Павлыш останется последним человеком на этой планете. Потом умрёт тоже. Может быть, скоро, если не приспособится к местному воздуху. Может быть, проживёт до старости.

Павлыш представил себя старичком в рваном измызганном скафандре. Старичок выходит на лесенку перед вросшим в серый песок кораблём и кормит с ладони членистых тварей. Они толкаются, мешают друг дружке и глядят на него внимательно и строго. Потом старичок возвращается в чистенькую, ветхую кабинку, убранную сухими веточками и, подслеповато щурясь, раскрывает дневник…

Был, правда, ещё один вариант. Отключить анабиозные ванны. Ни один из спящих не заметит перехода к смерти. Энергию блока можно переключить тогда на один из отсеков и прожить в безопасности несколько лет. От такой возможности стало ещё паскудней. Павлыш заглянул в реанимационную камеру, бывшую реанимационную камеру. Он каждый день заглядывал туда, пытаясь настроиться на возможность чуда. За дверью его встречала та же безнадёжная путаница проводов и осколки приборов. И сколько ни приглядывайся, ни один провод не вернётся на место. Нет, разбудить экипаж он не сможет.

И всё-таки они были ещё живы. И он был не один. И пока оставалась забота о живых, оставалась цель.

Павлыш вошёл в отсек анабиоза. Отсек был спрятан в центре корабля, охвачен надёжными объятиями амортизаторов и почти не пострадал. Здесь было холодней, чем в коридоре. Под матовыми колпаками ванн угадывались человеческие фигуры.

— Бывают же случайности, — сказал Павлыш термометру. — Сегодня мы сюда попали. Завтра ещё кто-нибудь. Возьмёт и попадёт.

Павлыш знал, что никто сюда не попадёт. Незачем. Когда-то, несколько лет назад, планету посетила разведгруппа, провела здесь две недели, составила карты, взяла образцы флоры и фауны, выяснила, что день здесь равен четырём земным дням, а ночь четырём земным ночам, установила, что планета пока интереса для людей не представляет. И улетела. А может, даже и группы не было. Пролетел автомат-разведчик, покружил…

Павлыш щёлкнул пальцем по матовому куполу ванны, будто хотел разбудить лежавшего там Глеба Бауэра, усмехнулся и вышел.

Солнце, по расчётам, должно опуститься уже к самой воде. Момент этот мог представить интерес для будущих исследователей. Так что перед ужином имело смысл снова выбраться на пляж и заснять смену дня и ночи. Кроме всего, это могло быть красиво…

Это было красиво. Солнце, беспрестанно увеличиваясь и краснея, ползло по касательной к ярко-зелёной линии горизонта. Солнце было полосатым — по лиловым штрихам бежали, вспыхивали белые искры. Небо, ярко-бирюзовое в той стороне, где солнце, становилось над головой изумрудным, глубоким и густым, а за спиной уже стояла чёрно-зелёная ночь, и серые облака, зарождаясь где-то на суше, ползли к морю, прикрывая в тумане яркие звёзды. Кустарник на дюнах превратился в чёрный частокол, сплошной и монолитный, оттуда шли шипение, треск и бормотание, настолько чужие и угрожающие, что Павлыш предпочёл не отходить от корабля. Он снимал закат ручной любительской камерой — единственной сохранившейся на борту — и слушал шорохи за спиной. Ему хотелось, чтобы скорей кончилась плёнка, чтобы скорей солнце расплылось в оранжевое пятно, провалилось в зелень воды. Но плёнка не кончалась, оставалось её минут на пять, да и солнце не спешило уйти на покой.

Мошкара пропала, и это было непривычным — Павлыш за четверо суток привык к её деловитому кружению, к её явной безобидности. Ночь грозила чем-то новым, незнакомым, злым, ибо планета была ещё молода и жизнь на ней погружена в беспощадную борьбу за существование, где побеждённого не обращали в рабство, не перевоспитывали, а пожирали.

Наконец солнце, до половины погрузившись в воду, распластавшись по ней чечевицей, уползло направо, туда, где вдоль горизонта тянулась чёрная полоска суши, окружающая залив, на берегу которого упал «Компас».

— Ну что же, — сказал себе Павлыш. — Доснимем и начнём первую полярную зимовку. Четыре дня сплошной ночи.