Читаем Три грустных тигра полностью

Я сел, решив, что кто-то постучал в дверь, и, устроившись поудобнее (я вдруг понял, как сильно устал — чуть ли не до тошноты), увидел ангелочка. Это была статуэтка, то ли фаянсовая, то ли бисквитная, то ли из матового фарфора, на пьедестале из того же материала — или гипсовом. Ангел был крепкий, с нимбом над затылком. В одной руке он держал открытую книгу, левой ногой стоял на куче камней, правой — на подставке, которая должна была изображать землю, а вторую руку воздевал к небу. Больше всего меня влекла книжечка кремового цвета (статуэтка была раскрашенная), она смахивала на марципан и казалась почти съедобной. Я так оголодал (утром выпил только кофе на углу), что с удовольствием съел бы книжечку, если бы ангел мне ее предложил. Постарался думать о чем-нибудь другом.

Впрочем, долго стараться не пришлось, потому что дверь отворилась и появилась девушка, очень молодая, и взглянула на меня без удивления. Она была мокрая с головы до ног, точнее, вода ручьями текла с ее черных слипшихся волос по лицу, рукам и ногам. У нее были высокие и широкие скулы, квадратный подбородок с ямочкой, большой пухлый рот, вздернутый нос с высокой переносицей, большие черные глаза и еще более черные ресницы и брови. Она была бы красавицей, если б не лоб, слишком высокий, выпуклый и мужской. Она высовывала язык, слизывая воду или силясь завязать верхнюю часть желтого бикини — больше на ней ничего не было. Потеряла одну лямку и придерживала лифчик правой подмышкой, заведя левую руку назад. Невысокая, с выпуклыми бедрами и полными ногами. Очень загорелая, хотя совсем белой она никогда и не была. Она снова на меня посмотрела, прижавшись щекой к груди, как будто хотела челюстью удержать воображаемое соскальзывающее полотенце.

— Габриэля не видал? — спросила она и, видимо, сразу поняла нелепость вопроса, потому что развернулась и ушла, не дожидаясь ответа и не закрыв дверь. Я увидел, как она, в конце концов, снимает лифчик. У нее была длинная, смуглая и блестящая спина с глубоким желобком, спускавшимся до трусов. Я встал и закрыл дверь. Успев услышать еще один удар молотком, еще один выстрел.

Я еще не успел сесть, когда дверь снова отворилась. Подумал было, ну вот, еще один незваный гость, но не успел: это был он. С моей запиской в руке. Он рассматривал меня, точнее, пытался смотреть — я стоял между ним и открытым окном. Он не стал здороваться, а просто поднял руку с запиской.

— Это в-в-ваше… — он не утверждал и не спрашивал, и меня удивил не его бесцветный тон, не заикание (неожиданное: я представлял себе другой голос, может, более властный или более мужественный: о нем ходило столько историй, всегда невероятных и скандальных), не то, как он шагал ко мне с запиской, воздев вопрошающий перст, не то, что он обращался ко мне на «вы» (до сих пор все в этом доме мне тыкали) и не смотрел свысока; меня поразило другое: в левой руке он сжимал длинный черный пистолет. Он шел ко мне, и я хотел было пожать ему руку, но вот какую? Он проследовал к окну и закрыл его, заткнул детские голоса, пение, карканье птицы и свет: вечер. Потом уселся напротив. И заметил, что я на него не смотрю, что меня завораживает оружие у него в руке.

— У меня тир, — сказал он, как будто этого объяснения было достаточно. Он был не старый и не молодой — он был состарившийся. Никогда раньше я не видел его живьем, только краем глаза, по телевизору, он один за другим поглощал хот-доги в рекламе сосисок. Это было давно, теперь он стал знаменитостью, магнатом, видным политиком. Он и вправду питался хот-догами, судя по тому, что до неприличия растолстел. На нем была белая водолазка, небесно-голубые шорты и яркие сандалии цвета морской волны. Еще у него были очки и торчащие усы («английские», писали про них в газетах), а волосы были светлее и курчавее, чем по телевизору. Он смахивал на Граучо Маркса, но в нем явно была негритянская кровь. «Похож на русского, — сказал мне кто-то. — На русского мулата». Глаза у него были маленькие и жадные, а еще хитрые.

— Так ты, значит, сын Марии, — произнес он на этот раз, ничего не утверждая.

— Говорят, — ответил я, улыбаясь. Он не улыбнулся в ответ.

— Тебе что-то надо.

— Да, — сказал я, — меня надо сориентировать.

— Что? — в первый раз он о чем-то спросил. Я уже собрался ответить, как вдруг услышал, что вместо голоса у меня изо рта струится музыка: яростная, неудержимая, ритмичная. Это был рок-н-ролл, он доносился откуда-то изнутри дома, думаю, даже из-под моего стула. Он сразу же определил источник музыки: ему было известно больше моего, — вскочил, кинулся к двери, открыл ее правой рукой (я спросил себя, куда он подевал записку) и, размахивая пистолетом в левой, зычно заорал поверх музыки, которая врывалась в дверь, выжимая весь воздух к окну.

— Мага!

Музыка продолжалась в том же качающемся, варварском ритме.

— Мага!

Кажется, мне послышался человеческий голос среди стонов электрогитар, токующих саксофонов и завываний какого-то испаноязычного Элвиса.

— Магалена БЛЯ!

Музыка притихла и легла ненавязчивым фоном под милый невинный голосок.

— Что, папуля?