— Разное бывает на свете, — сказал Бахарев. — Не то, что с другом, с самими собой случается бороться…

Опять текущие дела

Собравшись на завод, Виктор только перед уходом вспомнил о письме, которое дала ему Верочка. Он приоткрыл дверь в кабинет Студенцова.

— Чего вам? — отчуждённо спросил Игорь.

Виктор знал теперь, что означает такой тон: Студенцов пишет какой-то материал. Вообще оттенки голоса Игоря распределялись, как звуки в гамме, — от низкого до самого высокого. Если, допуская сравнение из музыки, можно было сопоставить наиболее низкий звук «до» с наиболее добродушным тоном Студенцова, то это был тот тон, каким он замечал Михалычу:

— Ах, нельзя смотреть на жизнь сквозь розовые очки… Многое ещё далеко не совершенно.

В этом тоне рокотало искреннее сочувствие к собеседнику, который глубоко заблуждается во взглядах, и страстное желание искоренить всё плохое, что мешает сделать жизнь до конца чистой, светлой и радостной.

Самому высокому звуку гаммы соответствовал тон, каким сейчас встретил Студенцов Виктора, — в нём сквозили и жалоба, и огорчение, и острое нетерпение творящего человека, у которого — ещё минута, и будет оборванна ценнейшая нить рассуждений, с таким трудом натянутая им.

Впрочем, едва ли, конечно, встретится человек, чей голос не обладал бы различными оттенками. Но их не так-то легко уловить, потому что переходы между ними обычно постепенны. Студенцов имел способность пропускать промежуточные тона, отчего контраст был разителен. Игорь мог зазвать человека к себе и, лениво откинувшись на спинку дивана, повести неторопливую беседу тем тоном, что при музыкальном сравнении был тождественен звуку «до». Собеседник, и сам приняв такой же благодушный тон, начинал рассказ о чём-нибудь, как вдруг в наиболее напряжённое место рассказа резкой высокой нотой врывалось замечание Студенцова:

— Всё это хорошо, но дело не ждёт!..

Собеседник смущённо удалялся, обида же на то, что его так неожиданно прервали, при здравом рассуждении скоро проходила, ибо такой резкий переход мог означать лишь одно: человек, каждое мгновение у которого загружено до отказа, допустил небольшую передышку, но вот срок короткого отдыха миновал, и всё постороннее отметается перед главным — делом…

На этот раз, однако, Виктор решил всё-таки зайти к Студенцову, потому что письмо, какой бы оно ни имело характер, было самым важным делом в редакции, что при каждом удобном случае подчёркивал Осокин.

— Вот… для вашего отдела, — промолвил он.

Студенцов на секунду вернулся к своей рукописи, стараясь, очевидно, не забыть то, что хотел он писать дальше, потом разорвал конверт и быстро пробежал несколько листков, отпечатанных на машинке.

— Что за бред? — спросил он, наконец.

Виктор только пожал плечами: он догадывался о содержании письма ещё раньше.

— Бред… И к тому же анонимка, без подписи. Откуда это у вас? — повертел Студенцов в руках чистый конверт. — Почему ко мне?

Виктор пояснил:

— Мне передали и сказали, что это о театре…

— Хм, — сморщился Студенцов. — Вы же не мальчик и должны понимать, что в театре нас интересует искусство, творчество… А тут, чёрт знает, какие-то сплетни, какая-то материя для декораций…

Он протянул Виктору конверт:

— Передайте в отдел писем…

И сразу же углубился в работу, всем видом давая понять, что окружающее больше для него не существует.

Виктор взялся уже за ручку двери, когда Студенцов встрепенулся:

— Погодите… э-э, Виктор!.. Дайте письмо…

Он снова повертел листки в руках, потом со вздохом произнёс:

— Всё равно ведь направят к нам…

И спросил:

— Оно зарегистрировано?

— Нет, я сразу понёс к вам…

Студенцов отложил письмо на стопку папок и опять отрешился от мира сего. Виктор постоял немного, не зная, как же ему теперь поступить.

— Ну, что вы? — поднял на него взгляд Студенцов. — Оставьте, я разберусь…