Читаем Три четверти тона полностью

Дед упорно хотел жить. Сын Алексей попросил совета:

– Он и правда улучшился?

– Да, по моей части – безусловно. И я не ожидала, что он улучшится настолько.

– Он просто принимал все то, что вы назначили. И теперь я думаю, как быть дальше: не стоит ли послушать другое мнение. У вас нет связей за границей?

– Алексей, его консультировали очень знающие люди. Я их безмерно уважаю. Второе мнение можно найти и в Москве. Но ради того чтобы у вас осталось ощущение, что сделано все что можно, я попробую это устроить.

Январь промелькнул в поездках для нас обоих: я уехала на горнолыжный курорт во Францию с семьей, Алексей – в Барселону на мотоцикле. Мой коллега Павел Бранд прислал контакты для консультации в Израиле. Они предлагали точно такой же план обследования, который старик прошел в ноябре в одной из лучших больниц Москвы.

Мы с Алексеем перешли на «ты», потому что стали совсем легко понимать друг друга. Так понимают друг друга люди, привычно вкладывающие силы и деньги в явно убыточный проект.

– Тебе придется смириться с тем, что это финал. Он умирает. Понимаешь, Леш? Он скоро уйдет. И это нужно принять.

– Да. Но я хочу попробовать послушать еще кого-то. Потому что мне говорили про две недели, а он живет гораздо дольше! Мой приятель прислал мне список врачей, которых рекомендовали в Москве и в Израиле как лучших для его отца. У него была похожая ситуация. Там человек двадцать. Я ничего в этом не понимаю, ты не могла бы посмотреть?

Вечер ушел на просмотр списка с фамилиями и ссылками на сайты. Кого-то из них я знала, кто-то был мне совершенно незнаком. Имя «Вячеслав Иванович Егоров» не говорило мне ничего. Но ссылка на толковый рабочий сайт создавала впечатление о хирурге, как о живущем только своей работой.

– Леш, из всего, что ты мне прислал, мне больше всего понравилась информация о Вячеславе Егорове. Посмотри и запишись на консультацию, там есть телефон.

Наутро от Леши пришло сообщение: «Слушай, я не могу дозвониться по ссылке. Но, судя по аннотации о нем в интернете, он еще и профессор в вашем университете. Может, найдешь его мобильный?»

Я поговорила с двумя коллегами-хирургами. Оба дружно кивали: он отличный хирург и нормальный мужик. И берется за тех, от кого отказываются во многих местах.

Через десять минут я звонила Егорову:

– Скорее всего, Вячеслав Иванович, мы зря беспокоим вас. И этот пациент действительно неоперабелен. Но это мои друзья, и у его сына должна остаться убежденность, что он сделал все что мог.

У нас быстро нашлась общая коллега и приятельница, с сыном которой дружит его сын. И разговор пошел легко. Через день Егоров сам перезвонил мне:

– Я посмотрел выписку, результаты КТ и протокол его операции. Я хочу попробовать соперировать его радикально.

– Радикально? Вы хотите сказать, что пойдете на резекцию кишечника? Не на забор фрагмента опухоли для химиотерапии?

– Нет, я попытаюсь радикально. Если не получится, возьмем фрагмент опухоли для иммуногистохимии. Как он по вашей части? Там ведь были инфаркты?

Через неделю я привычно снимала трубку и беседовала с ним, давая ответы на вопросы анестезиологов. Заключение о возможности оперативного лечения, несмотря на высокий риск периоперационных осложнений, пришлось переписывать четыре раза.

Лешин водитель послушно приезжал за нужными бумагами…

Терапия быстро титровалась на ходу. Все результаты инструментального обследования говорили об одном: дед очень хочет жить. Вопреки всем прогнозам, стандартам и рекомендациям.

В день операции страх и совесть начали свою уверенную и беспощадную грызню: «Ты дура. Непроходимая. Ты должна была убедить Лешу, что сделать ничего нельзя. Дед умрет на операционном столе или в реанимации после операции. Леша напьется от горя и разобьется на машине. Егоров сильно расстроится. И во всем этом будешь виновата именно ты! Потому что, как всегда, влезла в историю, в которую не нужно было влезать изначально! На консилиуме принято решение: он неоперабельный больной. И теперь, когда оба они тебе уже не чужие люди, ты получишь по заслугам. И правильно! За свою подростковую глупость и вечное желание ввязываться в то, во что нормальные люди ни за что не ввяжутся, ты сама себя сожрешь!»

Совесть и страх пели дуэтом, как Полина и Лиза в «Пиковой даме».

Дед очень хотел жить. Он сам выбрал операцию, хотя ему объяснили, что риск осложнений высокий. И теперь он молча ехал в операционную, потому что не хотел больше ждать.

Его сын Леша хотел напиться и не мог, потому что настоящим мужикам не положено этого делать в больнице в самый ответственный момент.

Я хотела напиться и не могла, потому что вообще пью очень мало и находилась в больнице. Потому что я там работаю.

Чего хотел профессор Вячеслав Иванович Егоров, я не знаю, но он был занят делом. И напиваться явно не собирался. На мой вопрос: «Как дела? Были ли осложнения?» – он ответил: «По вашей части все прошло ровно. Но мы прогнозируем, готовимся». Вечером Леша устало уехал домой на такси под мое настойчивое: «Выбирай: такси или Полина! Сам за руль не смей садиться!»