Читаем Три Черепахи полностью

Как они условились накануне по телефону, майор ждал Серегина в комнате милиции.

Когда поздоровались и назвали себя по фамилии, Басков, увидев, что Серегин держит в руке довольно тощий портфель, несколько удивленно спросил:

– Вы вот так, налегке, товарищ полковник?

– Меня зовут Анатолий Иванович, – улыбнувшись, сказал Серегин. Ему хотелось сразу задать нужный тон, показать, что он тут не начальник, а товарищ Баскову. – Я ненадолго.

– Извините, Анатолий Иванович, я подумал: если ваши предположения окажутся верными… Ну, насчет пострадавшего… с черепахой…

– Тогда я вам действительно буду полезен, тогда придется задержаться… Ну да ничего. – Он похлопал по портфелю. – Пара белья и рубаха у меня есть. А костюм, как видите, новый, чувствую себя в нем, как пес в наморднике.

Баскову сделалось легко с этим незнакомым человеком, старше его и летами и званием.

– В таком случае прошу, Анатолий Иванович. – Басков толкнул дверь, пропуская Серегина впереди себя, и они пошли к ожидавшей их машине.

Шагая сбоку и чуть позади, Басков оглядел полковника, который, видно, и вправду испытывал неуютность в своем необношенном, с иголочки, синем костюме. Он был на полголовы выше Баскова и немного грузноват; волосы, еще густые, из-за седины были цвета перца с солью; лицо странно не гармонировало с фигурой – при такой комплекции, кажется, полагались бы круглые твердые щеки и мясистый подбородок, а меж тем лицо у Серегина было сухое.

В общем, внешность полковника по первому впечатлению внушала Баскову симпатию. А главное – ему понравилось, как это он сказал своим глуховатым, низким баритоном про пса в наморднике…

– Вы чего это меня сопровождаете? – добродушно-насмешливо сказал Серегин. – Я же не знаю, куда идти.

– Еще раз извините, Анатолий Иванович. – Басков зашагал вровень.

– Вас как зовут?

– Алексей.

– А по батюшке?

– Можно без батюшки.

– Ну быть посему, так удобнее.

Басков подумал, что ведет себя с этим симпатичным полковником примерно так, как Марат с ним, Ба-сковым, но не почувствовал при этом укола своему самолюбию. Он и переднюю дверцу машины открыл перед Серегиным с удовольствием. Но Серегин, поздоровавшись с шофером, сказал:

– Давайте на заднее… Попросторнее…

Машина выскочила на шоссе и покатила к Москве.

– Номер в гостинице вам забронирован, – сказал Басков.

– Где?

– «Будапешт».

– Это хорошо… Недалеко… – Серегин имел в виду, что недалеко от Петровки, 38. – Живал там…

– Значит, сейчас прямо туда, а завтра, – начал было Басков, но Серегин мягко перебил его:

– А что мне там делать? Сколько сейчас по-московски?

– Ровно пятнадцать.

– Вот видите, я на запад летел, четыре часа выгадал. Надо употребить их на пользу. – Он показал Баскову свои наручные часы, на которых часовая стрелка упиралась в цифру семь, – Кстати, переведем-ка их.

– Но вам отдохнуть не мешает. Серегин провел тыльной стороной руки по подбородку.

– Не устал… А вот щетинку срубить действительно не мешает. Я ведь брился, если по-московски, в три часа ночи, а по-нашему в семь утра.

Басков предложил:

– Знаете что, Анатолий Иванович, поедемте ко мне. Сын на даче, жена на работе. Побреетесь, перекусим малость, машина нас подождет…

Серегин согласился:

– Ну что ж, годится.

– На Новослободскую, Юра, – сказал Басков шоферу.

Басков понял, что с полковником Серегиным ему работать будет легко и просто.

… На бритье и обед ушло полчаса.

– Ну пора зарплату отрабатывать, – сказал Серегин, вставая из-за стола. Спасибо за хлеб-соль.

– С чего начнем?

Серегин кивнул на груду тарелок в раковине.

– Посуду помыть надо.

– Жена управится.

Серегин серьезно посмотрел на Баскова.

– Я хотел бы взглянуть на пострадавшего.

– Там ведь, Анатолий Иванович, лицо – в крошку.

– Имею в виду наколку…

Без четверти шесть они, одетые в белое (даже ноги в белых полотняных бахилах), вошли в палату, где лежал пострадавший. Нет, лежал – сказано неправильно. Он был подвешен в воздухе на некоем, подобии гамака, растянутого между четырьмя никелированными металлическими стойками. Обритый череп блестел, как старый пожелтевший бильярдный шар. Укрытое до пояса простыней тело с обнаженным торсом было обвито разноцветными эластичными трубками, тонкими, как телефонный провод, и толщиной в мизинец. Трубки и трубочки змеились от ног из-под простыни, от рук, лежавших вдоль тела. Три трубочки, короткие, как стержень шариковой ручки, торчали из того запекшегося месива, которое должно было называть лицом, – две на месте ноздрей и одна на месте рта. В изножье стоял пульт, напоминавший приборную панель автомобиля, на нем горели красные, желтые, зеленые глазки индикаторов. В углу, подобный торпеде, тяжко утвердился голубой баллон с кислородом. Пахло лекарствами и чуть ощутимо кровью.

В общем, зрелище было не для слабонервных. Но те, кто пришел сюда сейчас, видали, увы, и не такое. Они были невозмутимы.

Серегин обернулся к сопровождавшему их доктору и тихо, словно боясь разбудить спящего, спросил:

– Можно мне поглядеть?.. Левую руку…

– Больше всего мы боимся инфекции, – так же тихо ответил доктор. – Но вы почти стерильны… Только недолго…