Читаем Тревога полностью

Утром выяснилось, почему мы не смогли увидеть Нестора. Хорешко рассказывал, что в ночь под Новый год, т. е. за четыре дня до отправки наших, после новогодней попойки, в коридор тюрьмы пришел начальник тюрьмы Сербов, садист и палач. Он приказал вывести из камеры Нестора, раздеть его до пояса и положить на пол лицом вниз. После этого озверевший бандит обнаженной саблей бил по спине Нестора, вырезал несколько лент. Нестор лежал на каменном полу тюрьмы. В день отправки в Петропавловск его завернули в кошму и бросили в розвальни к ногам Якова. Поэтому Яков и показывал на свои ноги.

В пути следования за Нестором ухаживала Кондратьева, старалась помочь ему или хоть немного облегчить страдания, но он уже не поднялся. 18 февраля 1919 года Нестор погиб в анненковском «вагоне смерти».

— Ведь вот что удивительно, — говорил, волнуясь, начальник Акмолинского отдела ОГПУ Шевченко на рабочей планерке, — дело это, оказывается, было закрыто. Розыск его был временно приостановлен. А вот несколько писем от граждан села Мариинки и Атбасара, в которых очевидцы и пострадавшие говорят о зверствах этого колчаковского мерзавца. На его руках кровь многих людей, верных борцов за Советскую власть. И розыск его даже временно не следовало приостанавливать.

— Это предстоит выяснить вам, — показывая молодым чекистам на пухлую папку с бумагами, продолжал Шевченко. — И самое главное, — в голосе прозвучал жесткий тон приказа, — надо непременно найти Шайтанова. Для нас это не только вопрос профессиональной чести, но и дело огромной политической важности. Давайте посоветуемся…

Чекисты молчали.

Спокойствие и выдержка, смелость и осторожность, хладнокровие и горячность, лед и пламень должны сочетаться в чекисте. В любой обстановке он обязан действовать с расчетом, энергично, наверняка. Эти качества Шевченко видел в Монине.

— Мне, кажется, надо… — Шевченко подозвал к себе самого молодого работника — Георгия Монина и что-то негромко сказал ему одному.

Снова и снова внимательно перечитывая извлеченное из архива дело, Монин за каждой строкой показаний старался мысленно представить себе душевное состояние людей, свидетелей преступлений, и тех жестоко пострадавших, против кого эти преступления были направлены. Картины, нарисованные воображением, вызывали чувство гнева и сострадания. Сердце чекиста не камень, однако гуманность гуманности рознь. Монин вспомнил, как справедливо говорил Шевченко о человеколюбии: «Если оно есть свойство характера каждого из нас, то нам, чекистам, надо это качество вырабатывать не вообще, а как специфическую черту характера, которой свойствен только классовый оттенок».

Вспомнились ленинские слова о колчаковской диктатуре — «самой бешеной, хуже всякой царской».

Монин все еще не допускал мысли, что Ленина уже нет в живых, что отравленные эсеровские пули и нечеловечески тяжелое напряжение сделали свое дело…

Монин посмотрел на портрет Ильича. В прищуре ленинских глаз ему почудилась одобряющая улыбка. Он вновь погрузился в изучение дела, где одинаково важным было все, начиная от общих выводов и заключений и кончая, казалось бы, самой малозначимой фразой из многочисленных свидетельских показаний.

…Самым тонким умением Колчака было умение обманывать народ фальшивыми лозунгами свободы и равенства, обещаниями радикальных реформ, прежде всего земельных. Недаром за Колчаком поначалу толпами валили обманутые им солдаты, крестьяне, казаки. До революции в Западной Сибири на одного казака в среднем приходилось 52 десятины земли. Колчак обещал больше. Но потом многие на собственном горьком опыте познали цену щедрым посулам «верховного», которые на практике с его одобрения осуществляли волковы и пепеляевы, катанаевы и шайтановы, вологодские и кузнецовы. Было бы противоестественным и невероятным, если бы эти посулы на деле не превращались в плети, нагайки и пули — без этого власть Колчака и его камарильи не продержалась бы и дня. А Вениамин Шайтанов был один из тех, кто на практике осуществлял эту власть.

Задание шефа (так чекисты за глаза называли Шевченко) было трудным. Прежде всего необходимо встретиться с теми, кто вел дело Шайтанова в 1922 году.

Монин сделал запись в блокноте и продолжал изучать материалы незавершенного следствия, все более углубляясь в анализ фактов. И вот новая пометка в блокноте: побеседовать с авторами писем — свидетелями зверств Шайтанова — с атбасарцами, мариинцами, и тогда, взвешивая и исследуя факты, определить свой образ действий.