Читаем Тревога полностью

Они пили чай, заваренный сушеной малиной, и молчали. По озабоченному виду Еремеича Петр улавливал в его настроении скованность и подавленность от тяжкого груза одному ему известной тайны.

Вначале, когда он узнал правду — почему на обелиске, под которым захоронены морские пехотинцы, не значится фамилия его земляка, воспитанника и любимца — Владимира, Еремеич рассудил просто: «Не скажу Лексевне, не выдержит она тяжелой вести, как услышит о страшной смерти Владимира, горе подкосит ее». Потому и молчал.

— Тяжкий грех на свою душу взял, Иваныч, — прервал молчание Еремеич. — Ума не приложу, как мне теперь все разъяснить Лексевне. А молчать больше не могу. Сын ее не канул в неизвестность, а погиб как герой. Я, старый пень, все напутал. А теперь, видно, пора этот клубок разматывать. Не ровен час, в плаванье вечное отправлюсь, тогда Лексевна правды не узнает.

Еремеич налил из старинного самовара кипятку в чашки и, обжигая губы, отхлебнул. Петр молчал, знал, что собеседник, молчун по натуре, если уж заговорил, то все расскажет.

— Понимаешь, — снова раздумчиво начал старик, — какое тут получилось чудо, ну, как в сказке — ни пером описать, ни словом сказать. Приехал в наше село Тагир Шарденов. Помнишь, военным комиссаром нашего района был после войны? Он Лексевне сказал о месте братской могилы, где лежит, мол, Владимир. Выступил в нашем клубе, рассказал, как воевали наши земляки. Говорил и о Владимире. Последние слова Тагира хорошо помню. «В том бою, — сказал Тагир, — меня тяжело ранило. Я потерял сознание. Когда очнулся, увидел рядом с собой недобитый немецкий танк. Как сквозь туман помню, быстро бежит Владимир, все на нем горит. Он забирается на фашистский танк. И тут меня оглушил сильный взрыв. Так погиб Владимир Яров. О судьбе своих боевых товарищей я долго ничего не знал. Когда стал военкомом, начал поиск однополчан. Все, что мне известно о ваших земляках, моих боевых товарищах, рассказал вам, как мог».

В тот вечер на встречу с бывшим военкомом пришла и Елена Алексеевна. Она внимательно слушала Тагира Шарденова, старалась не пропустить ни слова. Марьевцы, потерявшие родственников на войне, спрашивали Шарденова, не знает ли что он об их судьбе. А потом на сцену вдруг поднялась Елена Алексеевна, поклонилась военкому, поцеловала его по-матерински и сквозь слезы стала говорить:

— А меня попрекали некоторые сынком моим: был, мол, он у тебя тихоней и неслышно ушел со свету белого неизвестно куда. Наши хоть мертвы, говорили мне, да все не безадресные, а твой, может, где шатается по белу свету. Вот все и прояснилось, спасибо добрым людям.

И все-таки оставалось неясным, почему Владимир Яров оказался в списках без вести пропавших.

— Эта тайна, — продолжал Еремеич, — раскрылась позже.

Он передохнул, видно, собирался с мыслями о самом главном, свернул козью ножку и густо задымил самосадом, кряхтя, встал, прошел в уголок комнаты, открыл сундучок, достал оттуда письмо.

— Ты помнишь, Иваныч, Лексевна годов семь тому назад наведывалась в ту приморскую деревушку. Зашла в сельсовет, сказала, с какой материнской болью приехала. Председатель тамошнего сельсовета, да с ним пионеры-школьники, проводили ее к братской могиле.

В деревне Черноморка, где совершили подвиг десантники, высится стена-барельеф павшим героям. Она установлена на братской могиле, усыпанной свежими цветами. В окружении пионеров-следопытов Елена Алексеевна тихо подошла к большой бело-мраморной плите, прочитала золотом горящие слова: «Никто не забыт, и ничто не забыто». «А Володенька мой, видно, забыт, фамилии его нигде не значится».

Растерялась Лексевна совсем. Как же так, говорит, может, пропустили фамилию-то. А тут девчушка бойко молвила: «Один матрос сам себя поджег и клубком пламени прыгнул на немецкий танк, спалил его и сам сгорел. Может, то ваш сын?»

Верила этому Лексевна и не верила.

«Почему же фамилия нигде не обозначена? — повторяла мать. Ребята молчали, не зная, что ответить.

С этой тяжкой ношею на сердце и вернулась она в Марьевку. Долго маялась, никому про свою печаль не говорила, да и к ней с расспросами никто не приставал.

— А теперь, Иваныч, прочитай вот письмо, — Еремеич порылся в сундучке и подал небольшой ветхий листок бумаги.

Петр прочитал: «…Нас осталось 12 человек из десанта, посланного на шоссе преградить путь противнику. Мы держимся. А танки все лезут. Может, кто найдет когда-нибудь мое письмо и вспомнит нас. Я родом из Актюбинска, казах. До свидания. Ваш…» Дальше строка стерлась. С трудом можно было разобрать буквы: Ш… д… ов.

— Это письмо нашли пионеры, — сказал Еремеич, — и недавно прислали мне. Показать бы его Тагиру…

И письмо показали Шарденову. Оно взволновало его.

— Да, это я писал, — торопливо говорил он. — Каким чудом оно сохранилось? Как оно попало к вам, Никанор Еремеич? Впрочем, об этом еще поговорим, а теперь дайте опомниться, привести мысли в порядок.