Ванда робко поздоровалась с Катажиной и покраснела, когда Вечорек поцеловал ей руку.

— Вот так втроем с Вандой и доцентом Вильчкевичем мы и работаем, — произнес хранитель. — Ванда, девочка, поторопись, сегодня нужно пораньше отпустить персонал, запереть после ужина здание, все проверить и затопить камин.

— Я и забыла, что сегодня суббота. — Подойдя к штативу, Ванда принялась отвинчивать аппарат. — Опять суббота... Как же летит время! — Она несмело улыбнулась и снова покраснела. Затем бросила быстрый взгляд на Гавроньского.

— А с фотографией и правда придется обождать до вторника, пан профессор. Без вспышки не будет нужной резкости.

Гавроньский подошел к картине и внимательно осмотрел ее:

— М-да, тут потребуется не меньше тысячи ватт!

В сумраке, среди завываний вьюги, доносящихся сюда через дрожащие и позвякивающие оконные стекла, лик Черного короля казался озаренным каким-то внутренним нежным светом.

Глава одиннадцатая, в которой обитатели Боров пугают друг друга, читая у камина старинные рукописи

Ужинали на первом этаже в большом белом зале, который прежде служил для пиров, а сейчас, когда здесь сидело за столом всего только несколько человек, говоривших друг с другом вполголоса, действовал на них подавляюще. Вечорек во время этой трапезы казался себе мышью, гложущей ночью сырную корку посреди собора. Но вот хранитель встал и громко произнес:

— А теперь пожалуйте наверх. По традиции, уже не княжеской, а нашей, мы каждую субботу разводим огонь в камине библиотеки. Персонал свободен до понедельника, но мы справляемся сами. Верно, пан Витек?

Художник Жентара кивнул коротко остриженной головой.

— Так точно, пан генерал! Дрова уже в камине. Я принес их из сарая еще утром. Кто бы придумал, как усмирить этого проклятого пса! Конечно, днем он на цепи, но я случайно очутился слишком близко и еле-еле сумел отскочить. А если бы я не успел... Боже мой! — В его словах прозвучал неподдельный ужас. — Он же разорвал бы меня на куски! Не понимаю, как это он до сих пор никого не загрыз...

— Ну-ну, Витек, — сказала Магдалена Садецкая и покачала головой, на которой за поразительно короткое время она соорудила из своих светлых волос вечернюю прическу. — Животные, подобно мужчинам, приручаются довольно быстро, но терпеть не могут чужаков. У нас, женщин, никогда не бывает такой обостренной неприязни к чужому.

— Разве что иногда... к другим женщинам... — тихо сказал Вечорек. — Но это нельзя признать общим правилом. Я ни в коем случае не хотел бы обидеть милую, нежную и слабую половину человечества.

— Это не правило, это закон! — рассмеялась Магдалена. — Но вы, поэты, научились любить людей и находить у женщин достоинства, которыми они не обладают. Мы вовсе не милые, не нежные и не слабые.

— И в итоге мы приходим кривыми путями к тому же, что ты говорила о мужчинах, — заключил Жентара. — Женщины такие же животные, как и мужчины, лишь с той разницей, что у них нет инстинктивной неприязни к чужим.

— Это точно, — буркнул Вильчкевич.

— Хорошо же вы описываете наш биологический вид, — произнес хранитель, открывая дверь. — Странно, что вы еще о детях не вспомнили.

— Дети! — пожал плечами Марчак. — У меня четверо. Двое мальчиков и две девочки. Это просто маленькие мужчины и маленькие женщины. Смотришь на них — и понимаешь, как они будут выглядеть и что будут говорить через сорок лет. Хотя я очень надеюсь не дожить до этого.

— Признайте по крайней мере, что работаем мы лучше, хладнокровнее и упорнее мужчин, — продолжала Магдалена.

— Боже! — вздохнул Жентара. — Неужто мы дали им равноправие для того, чтобы они оплевывали наш труд, даже в этом дивном заснеженном замке на краю света, где человека, казалось бы, не подстерегает никакое зло!

— Зло подстерегает человека везде, — заявил Марчак, и его слова повторило под темными сводами эхо. Воцарилось молчание. Художник подошел к двери, но остановился, пропуская женщин.

— Нужно всегда быть начеку, чтобы с нами не случилось что-нибудь скверное. А для этого стоит лишь соразмерять наши обязанности и наслаждения...

— Вот только нам отпущено слишком мало наслаждений и слишком много обязанностей, — сказала, улыбнувшись, Ванда. Говорила она негромко, глубоким, приятного тембра голосом.