Читаем Третья весна полностью

Так вот Светислав Петрониевич, попавший в любовное рабство, колеблясь и путаясь, вновь подчиняясь своим прошлым настроениям и фантазиям, отправился хожеными в прежней жизни дорогами.

В те месяцы сам он казался себе молодым, увлекающимся, талантливым белградским адвокатом, выступлений которого все ожидают с трепетным вниманием. В тяжелом политическом процессе он ловко, красноречиво и отважно защищает обвиняемого Андрея, спортсмена из Чуприн. И тот сразу после оглашения оправдательного приговора, с согласия отца, старого офицера, предлагает своему спасителю в жены невысокую, но прекрасную двадцатидвухлетнюю блондинку, свою сестру Миру. При всем этом присутствует многочисленная взбудораженная публика, в которой затерялась глазастая заплаканная дама, которую, кажется, зовут Горданой. А взволнованный защитник, который так блистательно проявил себя во время процесса, онемел от неожиданности и, привыкнув к блестящим столичным победам, ожидает финала. («Вот как это делается в Белграде!» – слышится шепот из публики.) Миновало мгновение страшного неведения, и вдруг к нему тянется нежная красивая рука, которую он обожает до потери сознания.

Вокруг них физически ощутимо распространяется волна трогательных, блаженных улыбок…

4

Впервые вступивший в противоречие со своими убеждениями, Светислав Петрониевич, пожалуй, прежде ни один судебный процесс не вел с такой чистой адвокатской совестью, с деятельной заботой о клиенте и юридическими ухищрениями. Решительный и одновременно неспешный, проницательный, но склонный положиться на кривую, которая вывезет, лукавый и опытный, однако готовый в любой момент заявить, что сделал все, что мог — теперь он тщательно отслеживал каждую мелочь, подготавливая почву для успешной защиты и улучшения условий пребывания подзащитного в тюрьме. При этом, конечно же, старался, чтобы обо всем этом ненавязчиво проинформировать Миру.

Он в значительной мере облегчил жизнь заключенному, который постоянно жаловался и что-нибудь выпрашивал. Уже сам факт участившихся посещений как бы намекал тюремщикам на наличие у адвоката серьезных связей в СУПе и следственных органах, которым он постоянно предъявлял претензии, что заставляло надзирателей, конвоиров и прочих служащих, как правило, неспособных ни к какому другому роду деятельности и потому весьма дисциплинированных и грубых, исполнять свои обязанности в привычном режиме.

Он непозволительно часто приносил Андрею передачи и деньги для покупок в тюремном магазинчике, устраивал свидания с семьей, несколько раз требовал изменить меру пресечения – и хотя адвокат каждый раз получал отказ, настойчивость производила определенное впечатление на прокурорских. Светислав добился права на ограниченное пользование книгами и передавал ему заказанные тома из рук в руки, а в конце пребывания в Пашино Брдо обеспечил ему письменные принадлежности – парень, похоже, баловался литературой – и беседовал с ним о следствии и предстоящем обвинении. А когда подошло время процесса, договорился с ним о согласованной линии поведения в суде.

Заметив, что Андрей сильно близорук, Светислав прямо спросил его:

– Надеюсь, если я через знакомого прокурора добьюсь для тебя разрешения носить очки, ты не станешь глупить и резать себе вены…

– Да ну еще! – отмахнулся парень с детской улыбкой на лице.

Уже после второй встречи ему вернули очки и – поскольку его сразу после ареста остригли наголо – избавили от дальнейших парикмахерских пыток.

После первого свидания с семьей Светислав выхлопотал для него особое свидание с сестрой. Оно тоже должно было стать семейным, но поскольку во время первого свидания мать непрерывно рыдала – на что никто из тюремщиков даже не обратил внимания, – адвокат воспользовался этим предлогом, чтобы от имени семьи выступала только Мирьяна. Когда свидание закончилось, они вдвоем, как бы без предварительного сговора, отправились в соседний Душановац[15], и в тихом трактирчике целый час просидели за кофе и кока-колой.

Так началось их знакомство. Позднее Светиславу казалось, что уже тогда они обменивались многозначительными взглядами.

Он не скрывал от родителей, что парень попал по полной программе. И это не было обычным адвокатским оправданием на случай провала в суде. Автор листовки «Не могу молчать!» вскоре был обвинен во враждебной пропаганде и в соответствии со статьей 133 Уголовного кодекса мог схлопотать до десяти лет каторги. Правда, время было довольно вегетарианское, и ни на партийных собраниях, ни в газетах не разворачивались кампании против врагов, однако Петрониевич был человеком опытным и прекрасно понимал, что обстоятельства могут измениться в любую минуту, и потому вплоть до начала процесса с опаской листал ежедневные газеты. Ведь на несчастную голову Андрея в любой момент могли обрушиться ястребы.