Читаем Третья пуля полностью

И снова я опущу экран конфиденциальности между читателем и подробностями. Скажу лишь, что этим вещам следует находиться вне кругозора людей, не являющихся профессиональными оперативными разведчиками. А среди них я был одним из лучших в мире, так что смог изобразить и сплести свою собственную смерть. Всё же я был роскошным планировщиком, манипулируя документами и обеспечивая тайное финансирование, а времени для необходимых приготовлений к такому случаю у меня было достаточно. Помогло и то, что я жил один, так что не было проблем с супружеством, которые пришлось бы утрясать, а также то, что моя дисциплина говорила мне: остановись — и уйдёшь навсегда, прощаний и возвращений не будет. Без приглашения в нашу компанию не вломишься.

Стартовавшая в среду операция покончила со мной к пятнице. Мне не довелось даже попрощаться с сыновьями и внуками — и это было настолько болезненно, что болит и сейчас. Однако, я знал, что обезопасил их как финансово, так и эмоционально, а уроки упорного труда и верности вкупе с дивидендами от «Кольта», «Винчестера» (ныне FN[258]), «Смита-и-Вессона» и прочих обеспечат им комфортное существование вне зависимости от сложностей обстоятельств.

Запущенный компьютерный код сожрал все мои файлы в базах Агентства. Полагаю, что тут я хватил через край, но от греха подальше. Сомнительно, что кто-то предпринял бы глубокий заброс в отдалённое прошлое, а уж особенно в таком быстро меняющемся мире как наш, но всегда лучше перебдеть, нежели недобдеть.

Таковым был предсмертный шаг Хью Мичема.

Что же касается настоящего меня, то я ушёл туда, куда ушёл и стал тем, кем стал. Я процветал, поскольку тихонько выводил деньги из Агентства долгие годы — а кто же позаботится о старом шпионе, если не он сам? Так что солидный счёт в швейцарском банке наполнил мою новую жизнь комфортом. У меня были связи, документы и я знал всякое, так что со временем выправил своё положение, для чего у меня вполне хватало остроты ума. А ещё позже положение более чем выправилось: я стал до неприличия богат и теперь жил в великолепии.

В новой жизни я развил вкус к ароматам упадничества, заново ознакомив себя с нюансами прелестей алкоголя и удовольствия секса с молодыми женщинами, в особенности усиленного до запредельных высот путём разнообразных препаратов. Я преуспел в деловых отношениях, обеспечивающих щедротами как меня, так и тех, кто плыл за мной. В конце концов, я мужественно сражался за капитализм, так что вполне приемлемо теперь вкушать его плоды. Я стал антрепренёром, строителем, инвестором, возводя всё новые и новые слои сотрудников между собой и реальностью.

Так что теперь я живу в особняке, отгороженном тридцатифутовой стальной стеной от Улисс-Нардин-драйв в зоне, патрулируемой специальным подразделением. В тёплую погоду я сижу на веранде, и всё, что я вижу, вплоть до реки в миле от меня — моё. Я в полной безопасности. У меня есть шлюхи, массажистки, шеф-повара и сомелье. Мир добр ко мне, что я принимаю в качестве компенсации за свои усилия в крестовом походе ради свободы и мира для максимально возможного количества людей — который, как я считаю несмотря на мелкие неудачи, я завершил победой.

Что могло бы пойти не так?

Ответ пришёл однажды ночью, посреди глубокого сна, в момент чувства наибольшего покоя. Не знаю, почему он выбрал именно такое время, чтобы заявиться, но так уж вышло. Пусть я и не говорю, что он изменил мою жизнь (во всяком случае, пока), но он уж точно дал мне такой опыт паранойи, который я никогда не забуду, и потому-то мои распоряжения повысили уровень безопасности до высочайшего в мире.

Пальто.

Пальто, проклятое пальто, чёрт бы его разодрал!

Все десять лет, что я строил свою новую жизнь, я ни разу не вспоминал о тех днях. Они далеко в прошлом, а все участники мертвы. Но вспомнив, я вскочил посреди ночи, весь в холодном поту.

Джимми Костелло, спрятавшись, просидел шестнадцать часов в домике с лифтовым оборудованием на крыше здания «Дал-Текс». За это время очиститель ствола из «Винчестера» Лона стёк и впитался в ткань, промочив пальто с изнанки до лицевой стороны и навсегда прокляв его запахом орудия убийства. А ещё раньше пальто лежало на стопках каталогов, которые мы использовали, чтобы приподнять Лона до нужной высоты, отчего на нём остались отпечатки колёс коляски Лона.

Джимми мудро решил не выносить его из здания на тот случай, чтобы случайно остановивший его полицейский не узнал бы знакомого запаха, так что оставил пальто там, сложенным, как я припоминаю, в кусках коврового покрытия на тёмной и заброшенной полке на задней стене лифтового домика, в который редко когда кто-то наведывался.

На тот момент никакой важности не было, да и Джимми сказал, что вернётся за ним, добудет и уничтожит. Но вскоре он был убит, а я — погружённый в скорбь от его потери, опечаленный уходом Лона из моей жизни, придавленный карьерными заботами и осадком от подсознательной вины и сожаления касательно «Либерти Уолленса» — забыл о нём до этого самого момента.