Читаем Третья пуля полностью

— Он пишет истории в форме художественных эссе и высказывает предположения по разным поводам, всегда на удивление прозорливые. В одной из таких историй он допускает, что истинным сыном Бога был Иуда, а не Христос. Быть Христом, пострадавшим и обретшим бессмертие, не так уж и сложно. Но для того чтобы путем предательства добиться распятия учителя, требовался сильный характер, каким мог обладать только сын Божий. Это подлинный героизм, истинная жертвенность. В отличие от Христа, который терпел физические муки на кресте в течение дня, Иуда обрек себя на вечные душевные муки, став объектом всеобщей ненависти. Это было проявлением силы.

— Ерунда какая-то, — сказал Лон. — С чего ты взял, что сможешь предотвратить эту войну? Может быть, этот техасец, Джонсон, развяжет ее.

— Нет. Он демократ новой волны, прошедший плавильный тигель Вашингтона тридцатых годов. Джонсону не нужна война, поскольку ему нечего доказывать. Это пожилой человек, имеющий множество любовниц и уродливую жену. Он использует пост президента для того, чтобы выдоить из казны как можно больше денег для Техаса и своих друзей по партии. Он сделает многое для негров, и национальная пресса будет петь ему дифирамбы. Будет строить плотины, скоростные шоссе и небоскребы, которым присвоят его имя. Международные дела его не интересуют. Мне это хорошо известно. В этой сфере он мыслит так же трезво, как Эйзенхауэр. Дома он хочет стать новым Франклином Делано Рузвельтом. Он — Рузвельт с муравьями в штанах. Меньше всего он хочет отправляться в крестовый поход за океан. Это слишком дорогостоящее мероприятие.

— Ну, допустим. Но эта новая операция — ты даже не знаешь, осуществима ли она.

Я понял, что мне удалось убедить его. В одно мгновение Лон перешел от стратегии к тактике. Даже не осознав этого, он подписал капитуляцию. Теперь на первый план выходили детали.

— У нас все готово, Лон. Мы решили баллистическую проблему, среди нас лучшие в Америке стрелок и взломщик, в нашем распоряжении имеется винтовка с глушителем, самое продвинутое орудие убийства, а также идиот, который примет вину за содеянное на себя. И мы имеем перед собой Джона Кеннеди, проезжающего в открытом лимузине послезавтра в 12.30. Нам остается только одно — найти место, расположенное в относительной близости к позиции Освальда, из которого ты выстрелишь примерно в тот же самый момент, что и он. Когда все набросятся на него, я спокойно увезу тебя в твоем кресле, и мы будем в этот вечер пить мартини и закусывать бифштексом.

— Это не шутка, Хью. Убить человека, молодого и красивого, не имеет значения, по какой причине… Это совсем не шутка.

Он был прав. Мое легкомысленное замечание по поводу мартини и бифштекса существенно осложнило дело.

— Да, действительно. Ты прав. Это глупо с моей стороны. Извини, Лон. Мне не нужно было говорить это. Мы будем не праздновать, а горевать вместе со всей Америкой, и никогда не будем хвастать тем, что совершили. Но мы спасем тысячи, может быть, сотни тысяч жизней.

— Черт бы тебя подрал, Хью. Ты умеешь быть убедительным.

— Теперь мне нужно переговорить с Джимми. Посмотрим, что он предложит. Если он предложит что-то реальное, тогда ты и примешь решение. Если ты все-таки не согласишься — ну, что же, я сделал все, что мог. Мы вернемся к Уокеру, как первоначально планировали.

На этом наш разговор закончился. Я отвез его к отелю, и он поднялся в свой номер немного вздремнуть. Я позвонил Джимми. Ответа не было.

Он сел в автобус на остановке рядом с Книгохранилищем, и я поехал следом, миновав длинный акведук, через реку Тринити, в сторону Оук-Клифф. Меня интересовал не столько автобус, сколько те, кто еще мог им интересоваться. Я искал какой-нибудь черный «Форд», возможно, с антеннами. Ни ФБР, ни другие спецслужбы не проявляли интерес к товарищу Освальду. Они, как всегда, спали на работе. Я даже слышал их сопение.

Алик вышел на своей остановке, и я наблюдал с противоположной стороны Норт-Бекли-стрит, как он направился в сторону своего дома. На улице не было ни одного припаркованного автомобиля. Два человека, вышедшие из автобуса вместе с ним, пошли в другом направлении. Алик прошел мимо меня, погруженный в свои мысли.

Даже в тусклых лучах заходящего солнца он напоминал карикатуру на воинственного мстителя, явно подражая Уолту Келли или Элу Кэппу: тяжелая походка, мрачный взгляд, вытянутое, словно под воздействием гравитации, лицо, на котором можно было прочесть: «Не приближайся ко мне, или получишь пулю». Неудивительно, что этот болван не имел друзей и постоянно ввязывался в споры, ссоры и драки, создавая проблемы окружающим, и в первую очередь своей жене. И вдруг это ничтожество оказалось приводным механизмом истории… Поистине, пути Господни неисповедимы.

Я включил фары. Он повернул голову в мою сторону, вздрогнул, узнав знакомые очертания «Вагонира», подошел к автомобилю и забрался в салон.

— Добрый вечер, Алик, — сказал я, нажав педаль газа.

— Добрый вечер, товарищ, — ответил он. — В пятницу вечером я поеду в Форт-Уорт и в воскресенье вернусь с винтовкой.