Читаем Третья молодость полностью

Доктора Оконьского не оказалось дома, и никто не знал, где его искать, посему Славек ждал. Задницей прирос к скамье и готов был ждать до скончания века, с тупой удручённостью, без единой мысли в голове. Марек пытался добиться от него решительных поступков, но педагогические приёмы тут явно не годились, я их отмела. Впрочем, Марек быстро понял: пока Славек сдвинется с места, успеют передохнуть все лошади на свете. Мы занялись проблемой сами и нашли жену доктора, сообщившую, что доктор завтра в восемь утра уезжает в Англию. Домой вернётся, только чтобы собрать вещи, а в данный момент пребывает где-то в конюшне под Варшавой. Славек, правда, готов был броситься под колёса стартующего самолёта, однако нам такой способ представлялся не наилучшим выходом из положения.

Кто-то подсказал, где находится доктор, и я рванула туда. Солнце клонилось к закату. Доктор Оконьский, проинформированный мною о положении дел, очень забеспокоился, оставил осматриваемых лошадей и сразу же поехал к пани магистерше.

Запертые лошади находились в состоянии, которого описывать не стану — от одного только воспоминания мне делается плохо. Славек поплакал — реакция естественная, но абсолютно бесполезная. Доктор рекомендовал терапию. С пани магистершей так или иначе предстояло порвать всякие отношения; если мне память не изменяет, она продала своё хозяйство, а новому владельцу о лошадиной истории было невдомёк. Во всяком случае, другое место уже намечалось. С помощью Марека Славек выторговал маленькую конюшню у крестьянина в Трускаве, под Кампиноской пущей. Лошадей надлежало туда транспортировать. Переход был им не по силам, так что срочно понадобился фургон.

Я сама уже не входила в подробности — у Славека тоже полно знакомых в Служевце. Подстёгнутый состоянием любимой Фрезии он сумел-таки договориться, и лошадей перевезли на новое место. Когда я под вечер приехала в Трускавь, потная Фрезия ещё нервничала, у неё поднялась температура. Но к счастью, на следующий день все прошло. Зух (во-первых, мерин, во-вторых, старше) перенёс путешествие спокойнее.

Разумеется, уже через месяц лошади обрели хорошую форму и поправились. (Фрезия даже слишком, а в результате расхлёбывай я.)

Марек со Славеком отстраивали небольшую конюшню и сидели на крыше, невеста Славека объезжала лошадей и уехала на Зухе. Фрезия осталась в конюшне одна, а к одиночеству она совсем не привыкла и требовала общества. Не помог сахар, она даже не взглянула на свежую морковку, совсем обезумела и ржала так, что эхо разносилось по окрестным лесам. Пытаясь разнести строение, Фрезия била в стену задними ногами. Деревянный жёлоб попался ей под копыта — она разнесла его в щепки, норовя выпрыгнуть в маленькое окошко. Когда она зацепилась передней ногой за лестницу на сеновал и повисла, я помчалась за помощью — своими силами лошадь мне не поднять, а Фрезия того гляди сломает себе ногу. Вывели её во двор — продолжала буянить. Славек боялся кней подойти. Вот тогда-то энергично вмешался Марек; сумел придержать её за морду и положить руку на шею. За десять секунд дикая фурия обернулась кроткой овечкой. Эту метаморфозу я наблюдала собственными глазами.

Дальнейшая Марекова педагогическая деятельность очень пришлась мне по душе. Он решил показать Славеку, откуда берётся дешёвое сено для лошадей. Национальный парк за гроши сдавал в аренду лесные поляны — неровные, бугристые, никакая косилка не возьмёт. Их приходилось обкашивать вручную. Никто не желал этого делать. Марек взял в аренду семь гектаров, из них четыре прямо-таки дли «Крымских сонетов» [11]. На лужайке росла даже зубровка душистая. Позднюю весну, все лето и раннюю осень я провела на сельскохозяйственных работах, с упоением ворошила и сгребала сено — невесомые грабли Марек сделал собственноручно. Первый раз в жизни у меня в распоряжении оказался луг, по которому можно ходить сколько душе угодно. Мареку мои хождения не мешали. Вот я и ходила и срезала по стебельку самые красивые травы. Большая часть декораций на трубах у меня в квартире происходит из Трускавя.

Результаты этого педагогического замысла оказались многочисленны и неожиданны.

Лето выдалось по большей части дождливое. А сохнущее сено предпочитает солнце, иные атмосферные условия ему не на пользу. Однако Марек решил настоять на своём. К тому времени первое увлечение им у меня уже миновало, и, полная критицизма, я тем не менее отдавала ему должное. Мало того, что косой он махал без всякой устали, так ещё и умудрялся обойти одеревеневшие стебли и щавель, выбирая траву самую сочную и ароматную. Метод просушки Марек придумал гениальный — сделал навесы из полиэтиленовой плёнки, прикреплённой к шестам. Длинные гряды сена, закрытые от дождя и хорошо продуваемые ветром, сохли как миленькие. В конце концов он сметал семь стогов, из них один огромный — всю живность Трускавя можно бы сеном прокормить. Это-то неожиданно и заприметило окрестное население.