Читаем Трава забвенья полностью

- Слушайте, ну, допустим, я попрошу вас зайти через неделю и потом скажу, что стихи не подходят потому, что мы вообще-то стихов не печатаем, хотя мы их изредка и печатаем, и потому, что стихи сырые, хотя они действительно, может быть, сырые. Но какое это имеет значение? Хотите знать святую правду? Вы принесли мне стихи, а я - вот даю вам честное слово порядочного человека - ну совершенно, абсолютно ничего не смыслю в стихах и поэтому ничего вам не могу посоветовать путного. И никто у нас в газете ровно ни черта в поэзии не понимает. Можете мне поверить. Только делают вид, что понимают. Так что я вам посоветую: дайте свои стихи прочесть настоящему писателю. Понимаете: настоящему.

Он подчеркнул это слово и уставился на меня добрыми склеротическими глазами.

- У нас в Одессе, - сказал он, - живет одни настоящий писатель. Юшкевича я не считаю. Александр Митрофанович Федоров. Вы, наверное, о нем слышали?

- Не слышал.

- Чехову нравилось его стихотворение: "Шарманка за окном на улице поет, мое окно открыто, вечереет". - Он снял пенсне и вытер платком слезы. - Вот видите. А еще хотите быть писателем. Надо знать! А.Федоров. О нем даже есть в энциклопедическом словаре.

Мне было ужасно неловко за свое невежество, и я виновато молчал, терзая в опущенных руках свою фуражку и выламывая веточки герба. Но тут меня осенило: А.Федоров! Не папа ли это реалиста Витьки Федорова, с которым мы одно время жили рядом в "Отраде" и даже немного дружили? Помнится, Витька хвастался, что у него батька писатель.

- Он не в "Отраде" живет? - спросил я.

- Жил в "Отраде", а теперь выстроил собственную дачу рядом с башней Ковалевского.

- Я товарищ его сына Витьки.

- Верно, у него есть сын Витя. Так вы, я вам серьезно советую, не откладывая и поезжайте. Он хороший поэт, ученик Майкова, - прибавил он таинственным шепотом. - Он может дать вам ряд полезных советов. Это единственное разумное, что вы можете сделать. У вас что - легкие не в порядке?

- В порядке. Это я так. У вас здесь в редакции очень жарко.

- С богом.

* * *

Так как на даче не было ни души, я беспрепятственно прошел через все комнаты и остановился в дверях кабинета, где за письменным столом сидел, как я сразу понял, сам А.М.Федоров на фоне громадного, во всю стену, венецианского окна с дорогими шпингалетами, на треть занятого морем, большефонтанским берегом и маяком, а на две трети движущимся громадным облачным небом ранней весны - еще холодной и хмурой, со штормами и неправдоподобно крупными почками конского каштана, как бы густо обмазанными столярным клеем.

А.М.Федоров задумчиво, с паузами, заносил что-то в объемистую записную книжку. Наверное, пишет стихи, подумал я и вступил в комнату, с ужасом слыша скрип своих новых ботинок.

- Здравствуйте, - сказал я, прокашлявшись.

Он нервно вздрогнул всем телом и вскинул свою небольшую красивую голову с точеным, слегка горбатым носом и совсем маленькой серебристой бородкой: настоящий европейский писатель, красавец, человек из какого-то другого, высшего мира; с такими людьми я еще никогда не встречался, сразу видно: утонченный, изысканно-простой, до кончиков ногтей интеллигентный, о чем свидетельствовали домашний батистовый галстук бантом, вельветовая рабочая куртка, янтарный мундштук, придавая ему нечто в высшей степени художественное.

- Здравствуйте, - еще раз сказал я, шаркая ногой.

Он схватился кончиками пальцев за седеющие виски. В его глазах мелькнуло безумие.

- Ах, как вы меня испугали! Нельзя же так. Я думал бог знает что... Пожар... Что вам угодно?

- Я товарищ Вити.

- Витя в училище, - с недоумением сказал он. - А почему вы не в гимназии? Или, может быть, с Витей что-нибудь случилось? - закричал он, вскакивая. - Ради бога, говорите, что с ним случилось!

- Ничего не случилось.

- Он жив?

- Наверное. А чего?

- Это я вас должен спросить: а чего? И почему вы не в гимназии?

- Так.

- Странно.

- Я не к Витьке пришел, а к вам.

- Ко мне? - удивился Федоров.

Но прежде чем я успел вытащить из кармана шинели свои рукописи, он все понял и заметался, как подстреленный.

- Стихи? Нет, нет! Только, умоляю вас, не теперь. Вы же видите - я занят. В эти часы я никого не принимаю. Как вы сюда попали?

Он отпрянул от меня и смотрел с ужасом на мои рукописи, которые я уже начал торопливо перелистывать. Мы были во всем доме одни. Его положение было безвыходным.

- Лида! - крикнул он слабым голосом, но, вспомнив, что жена уехала в город за покупками, махнул рукой и сдался.

Обливаясь потом и все время кашляя, я прочитал ему свои стихи. Он сделал томным, красивым голосом избалованного женщинами известного писателя несколько вялых замечании, а потом разошелся, и, когда я спрятал свою рукопись, он, несколько юмористически сверкнув глазами, погладив кисточку своей серебряной бородки, сказал сладостно-кондитерским голосом: