И снова Сула поразилась выдержке своей подруги. Сама, будучи ошеломлена неожиданным почётом, она с удивлением наблюдала спокойное, безразличное и даже слегка высокомерное выражение на лице Огасты. Та, словно всю жизнь принимала воинские почести, гордо выпрямившись, не шла, скорее — шествовала, к возку, у которого их ждал Яктук, салютующий обнажённым мечом.

Раненая рука лейтенанта была в лубке на перевязи, лицо — бледно нездоровой бледностью, но это не портило, а даже подчёркивало торжественность происходящего. Голос Яктука зазвенел в морозном воздухе, когда девушки приблизились к нему на оговоренное уставом расстояние.

— Благородные Огаста и дама Сула! Я, командир роты Водяного лейтенант Яктук, рад приветствовать вас в расположении нашей роты. Благодарю вас за моих солдат и от своего, и от их имени. Нет благодарности большей, чем благодарность солдата спасшему его жизнь человеку. Помните, что вся рота Водяного, от рядового до командира, к вашим услугам, когда бы они вам не понадобились. Каждый меч, каждое копьё, каждый кулак нашей роты готовы стать вашей защитой в любое время. Я приказал внести ваши имена в списки роты, и вы теперь входите в наше воинское братство. Капрал Тахат! Вручите почётным солдатам нашей роты парадную форму роты Водяного!

Откуда-то появился Тахат с двумя комплектами формы. Из-под бинта, скрывающего лоб капрала, на Огасту смотрели два весёлых любящих глаза, и тихий шепот «Я горжусь тобой» расслышала только Огаста. Сула, стоявшая рядом с ней, всё своё внимание направила на продолжающего говорить Яктука.

— Мы подобрали самые маленькие размеры, но боюсь, что даже они будут для вас несколько велики. Простите, но чем богаты…

Возок с фрейлинами выехал за ворота особняка под громовое солдатское «Хо-о-о! Хо-о-о! Хо-о-о!», и слова Огасты:

— Тебе всё ещё страшно, Сула? — были едва слышны в этом крике.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1.

Прошло чуть больше часа с момента отъезда Огасты и Сулы, когда к Яктуку в комнату явился часовой от ворот особняка, и стал бубнить едва слышным голосом что-то маловразумительное.

Лейтенант терпеливо подождал, пока стеснительный воин возьмёт себя в руки и скажет нечто толковое. Через некоторое время у того получилось, и Яктук узнал, наконец, с чем явился часовой.

— Господин лейтенант, там вас какой-то чокнутый старик спрашивает. А зачем — не говорит, — солдат неловко потоптался на месте, не зная, чего ожидать от Яктука, который не любил, когда его беспокоили по пустякам. — Я сказал, что вы заняты. А он не уходит, плачет даже.

— Как это плачет!?

— Обыкновенно плачет, слезьми. И подвывает вот так, — и солдат показал, как старик подвывает. — Расшибся малость, вот и плачет. Известное дело — старый человек.

— Что значит «расшибся»?

— Упал, в смысле. Упал и ударился. Хромает и синяк на пол-лица. И ссадина на лбу…

Яктук не выдержал:

— Когда вы уже научитесь рапорта отдавать! Стоит и мямлит, словно тот же старик. Где он?

— А там, за воротами. Раз не говорит, зачем пришёл, то я его и не пускаю… Мы не пускаем…

Лейтенант выскочил из комнаты, задев раненой рукой за дверной косяк, и в караулку у ворот явился злой и раздражённый от нестерпимой боли. Но, увидев старика, он забыл и о боли, и о раненой руке, и о нерадивом часовом, не умеющем рапортовать.

— Либер, вы!? Откуда? — узнал он слугу из дома Лонтиров. Либер прислуживал одной только даме Сайде — баронессе и бабушке Сальвы. — Что случилось? Плохо с баронессой?

— Плохо, господин, совсем плохо, — старик снова залился слезами.

Шло время, а подробностей лейтенант пока не узнал. Старика обхаживали все, кому служебные обязанности позволяли торчать без дела в караулке. Отзывчивый Хобарт старался отпоить старика пивом, к которому и сам был неравнодушен. Куперс, напротив, советовал применить вино. Сабах пытался определить повреждения старика, и добился в этом успеха: найдя вывихнутый указательный палец на правой руке, он вправил его и заблокировал боль. Других серьёзных повреждений у Либера не было, так — ушибы. И маг-лекарь достаточно быстро их исцелил.

Общими усилиями Либера привели в относительный порядок, и старик заговорил: