Потом наспех сунула икону на прежнее место и затеяла с соседкой по скамье разговор о том, о сем: «Куда едете? Не вместе ли путь держать будем? Не помочь ли вещички в камеру хранения отнести?»

Время в ожидании поезда тянется медленно. И пассажирка была рада забавной старушке. С такой не уснешь и не соскучишься. Бабка всю страну исколесила — от Одессы до Крайнего Севера.

— А теперь где, бабушка, живете?

— На родину потянуло, в Тульскую область. Места там отличные, а ягод, а грибов — тьма-тьмущая! Зимой отдыхаю. Телевизор смотрю. Надоест — шаль можно вязать, носочки, варежки. Вот на вас шаль пуховая. Сотни, поди, две стоит?

— За триста я две шали купила. Одну себе, а вторую дочке на свадьбу везу.

Бабка Прасковья сходила в буфет, угостила соседку горячим пирожком с ливером. Спустя некоторое время, оставив свое пальто, пошла в ресторан, пообедать. Вернулась довольная, раскрасневшаяся.

— Пивка даже выпила. Лимонаду нет, а пивко свежее. Грех на душу взяла, кружечку хлебнула. Народу — никого. Да и ты сходила бы пообедать. А я посижу. Может, насчет вещичек сомневаешься? Не беспокойся.

— Да что вы, бабуся?! — поднялась пассажирка. — Только смотрите в оба! Я мигом вернусь.

Посидев минут пять спокойно, старушка зорко оглянулась по сторонам. Взяла чемодан и отправилась, вначале спокойным, а потом ускоренным шагом к трамвайной остановке. Проехав до центра города, пересела в троллейбус, потом в автобус.

К вечеру с пустым чемоданом, перевязанным полотенцем, слегка покачиваясь, подошла Прасковья Прокофьевна к билетной кассе, чтобы купить билет на Тулу через Москву.

— Ну, чего ты орешь? «Мой чемодан, мой чемодан!» — возмущенно сказала она внезапно появившейся хозяйке чемодана. — Бери, коли твой. Причем тут милиция?

— Вы, бабушка, милицию звали? — неожиданно подошел дежурный милиционер.

— Да, что ты, гражданин начальник! Сроду такой привычки не имею, — замахала руками старушка. — Это вот баба ненормальная чемодан трясет и кричит, а я впервые ее вижу, лопни мои глаза! И чемодан ее не знаю, кто сюда поставил.

— Не надо шуметь, гражданки! Пройдемте в дежурную комнату. Разберемся.

…Разобрались. Составили протокол. Пустой чемодан отдали пассажирке, а Прасковье — только крестик и иконку. Деньги за проданные вещи положили на квитанцию.

— Плакали мои денежки! — сокрушалась Прасковья, и лились слезы по ее морщинистым щекам, и рвала она на себе и без того реденькие волосы.

И вдруг — слез как не бывало: «Гражданин начальник. Порви квитанцию. Деньги себе возьми, а меня отпусти! Вот те крест. Сяду на поезд и в свой дом престарелых поеду. Вот те крест!»

Из села Половинки Тульской области телеграфно подтвердили, что Прасковья Прокофьевна проживает в доме престарелых несколько лет. Уехала погостить к двум братьям в Тулу, а оказалась на Урале.

— Как же это вы, мамаша, вместо Тулы в Челябинск забрели? — поинтересовался следователь.

— Про новый вокзал наслышалась. Решила посмотреть. Да и стариной тряхнуть на старости лет захотела.

…А потом сидела бабка не за тульским самоваром и не в гостях у братцев. И даже не в ресторане вокзала, а в милиции и вспоминала про свое житье-бытье и про грибочки, и про цветочки. А ягодки-то были впереди.

Получил следователь справки из архивов и восемь приговоров. Оказалось, что судили старушку не раз и не два…

Кем только не была «святая» Прасковья! Была Анной, Альвиной, Альбиной. Была Ивановой, Худаковой, Андринюк. Была Станиславовной, Прокопьевной и Прокофьевной… Судили ее в Харькове и Бресте, в Вологде и Перми, в Крыму и в Москве, на Севере и на Юге. Первый раз предстала перед судом еще в 1932 году, а последний, девятый раз, ее дело рассматривал нарсуд Советского района Челябинска. Здесь, как и прежде, снова клялась:

— Поверьте, граждане судьи! Это в последний раз! — и опять лились ручьями слезы. И просила она об одном, чтобы отпустили ее в дом старости, где жила она припеваючи, где сытно кормят, где мягкая постель. И пальто теплое с меховым воротником. И всегда жалели Анну, Альвину, Альбину, Прасковью. И на этот раз немного пожалели: дали всего полтора года заключения в колонии общего режима.

— Подвела ты меня, «святая Прасковья»! — швырнула иконку осужденная Прасковья. Потом одумалась. Подняла, иконку с пола и засунула в пустой карман зимнего пальто:

— Может, пригодится.

ОТЕЦ И СЫН

Не могу спокойно смотреть, когда на скамье подсудимых вижу подростков. Меня всегда волнует один и тот же вопрос: почему это случилось? Вопрос не дает покоя. Подростки. Еще не мужчины, но уже и не мальчики. Иногда тупой взгляд исподлобья, чаще опущенные глаза. И почти у каждого одинаковое последнее слово перед тем, как судьи уйдут в совещательную комнату решать его судьбу.

— Я глубоко понял, что поступил неправильно. И больше так делать не буду.

…Шестнадцатилетний Николай М. убегал из дома. Его возвращали, а он снова убегал. Последний раз задержали и поместили в Челябинский детприемник. Выдали паспорт, но работать не пошел. Затеял драку, избил человека…

В характеристике, выданной школой, говорилось: